?

Log in

No account? Create an account

На краю Земли (записки из Новой Зеландии) часть 1
ivakol1
Предисловие.
Какая еще Зеландия? Да еще Новая? Спросите на Тверской у прохожих, ГДЕ это? Уверен: удивитесь разнообразию ответов.
Ну, что я, будучи хоть трижды учителем географии, могу всерьез знать о Новой Зеландии? Не стыдно: коллег, побывавших там, боюсь, можно перечесть по пальцам. Спрашиваю у знакомой учительницы английского. Она говорит, это «что- то слева от Австралии»? И спохватилась: «А что? Нет? Справа?»
В массовом сознании она и впрямь как-то в тени Австралии. Кто продвинутей - вспомнят птичку киви...
Да сам-то я что о ней читал? Смотрел? Слышал?
Всплывает слегка пустоватая – без обид - песня великого Александра Моисеевича Городницкого про город Веллингтон и его же вполне познавательная чудесная история про Джуди Холловей, превратившаяся в одну из лучших серий сериала "Атланты"
Ну, виды, конечно.... Властелин колец. Питер Джексон. Голум... Моя прееелесть. Где у вас тут виды? А покажите-ка...
Пара программ по ТВ типа "что вижу - о том пою". Здесь нас кормят так, тут пляшут эдак, а воот здееесь...
А вот еще в наличии маори загадочные. Язык жестов. Языки высовывают. Консервированные татуированные головы (честное слово: в интернете попадалось).
В общем, набор банальных заблуждений вперемешку с общеизвестными фактами.
Вот, собственно, и все...
И вероятность моего попадания в столь отдаленную точку, в общем, была равна если не отрицательной величине, то нулю точно. Зачем вдруг? 15 тысяч километров в один конец, всего тридцать... 3/4 экватора. Половина протяженности российских границ. Тем более, вы же знаете, все время на работе…
И все-таки вдруг...
Все по порядку. Собственно, предисловия пишутся для солидности и количества печатных знаков. Будем считать, что эта задача выполнена. А также для выражения благодарности тем, без кого все последующие буквы могли бы и не сложиться в дальнейшие слова. Итак...
Огромное спасибо Сергею Пермитину, давным-давно живущему в Окленде и периодически помогающему соплеменникам знакомиться со своей новой Родиной, кажущейся из Москвы абсолютным краем света, если не другой планетой.
Большое человеческое спасибо Алсу Нугумановой, составившей компанию в подготовке и осуществлении этой экспедиции и своим присутствием высвобождавшей мне время и силы для окололитературного творчества.
Спасибо Ломоносовской школе, которая толкнула меня на эту авантюру. Волшебный пинок иногда забрасывает удачно. Просто легкость нужна для полета.
Просто спасибо ребятам-ломоносовцам, с которыми мы проделали этот путь одной шумной командой, в, высоком (не побоюсь этого слова) значении слова.
Нечеловеческая благодарность Владимиру Гузю, также составившему нам компанию и многократно выручавшему при приближении даже призрачных сложностей. А еще терпеливо выслушивавшему эти рассказики в черновом варианте. По сути, первому читателю предлагаемых текстов.
Я не пытался спорить с Википедией, рассказывать абсолютно правдивые истории, составлять путеводитель или сборник рекомендаций для путешественника по Новой Зеландии. Отнюдь! Более того, многое осталось за пределами обложки.
Это просто впечатления, ассоциации, фантазии, байки, мистификации, объединенные общим местом и временем их появления. Не очень понятно, кто это вообще станет читать. Тем более, всерьез... Впрочем, в предисловии к каждой своей нетленке я произношу эти слова.
Но вы же начали. Не останавливайтесь на достигнутом.
Пожалуйста...

Собственно, Окленд…
Окленд на ладони не умещается. Как ни растопыривай пальцы. Он большой. Невысокий. Не рвется к небу. Цену себе знает и понимает, что чем выше, тем холоднее и ветренее. И падать больнее.
Исключение - Скай тауэр, телебашня. Она слишком молода, многого не понимает. Поэтому и стремится вверх. Не сильно. Всего - то чуть больше 300 метров. Но, по местным меркам, просто великанище. И для довершения портрета ее вполне достаточно... Больше не надо.
Справа и слева вода. Тасман считал, что это разные океаны. Умный Кук разъяснил: нет. И там, и там вода тихоокеанская. Ничего, что справа она прикрывается топонимом Тасманово море. Дань памяти первооткрывателю. Но все-таки, океан один. Совсем не тихий Тихий. И суша тут тоже не тихая. Она просто дремлет. И разбросанные по городу и окрестностям, заросшие травой вулканические кратеры, числом до роты, лениво напоминают: все зыбко. Между ними дома, дома. А, в основном, домишки, домишки...
Старая часть города так и осталась колониальной. По стилю. По облику. Дань памяти недалекому - чего там, век-полтора! - прошлому. Аккуратные, светлых тонов, белые деревянные дома с верандами, где, вероятно, вечерами пили чай. Пьют и сейчас. Но тогда у оград не стояли праворульные "тойоты".
Когда-то, в самом начале века - двадцатого, разумеется - у Окленда был шанс стать столицей австралийской провинции. Бог миловал. Мог стать столицей страны. Шанс был. Он им не воспользовался. Мудро.
И не надо. Может, столица и Веллингтон. Но именно здесь лучшие школы, готовящие 70% парламентариев страны. Знаменитая Grammar School расположена неподалеку от высшей точки города. Напротив нее - тюрьма. Наверное, каждому выпускнику дают напутствие: ты получил знание, которое может открыть огромный мир вокруг, а может ограничить этими стенами. Пораскинь и выбери... Выбирают. Рассел Кроу, к примеру, Голливуд.
Сюда приходят корабли из большого мира и прилетают самолеты оттуда же. Да отовсюду, собственно.
Здесь производят большую часть того, что потребляет страна.
В конце концов, здесь живет каждый четвертый новозеландец. И медом им здесь не намазано. Значит, есть что-то еще. Для Зеландии тут все крупнейшее. И главное. А столица, Веллингтон, она для суеты. Столичной. Пусть думает о себе все, что хочет. Всем же понятно, кто на самом деле главный на этой земле. И на воде. Окленд, кстати, крупнейший город и в Полинезии вообще. И полинезийцев здесь тоже много. Делайте выводы...
Он настолько большой, что ему не хватает суши острова. И он прихватывает несколько мелких островов вокруг. Люди перемещаются на паромах. На работу и обратно. Минут сорок. Нормальная маятниковая миграция. От Выхино до центра. Бывают часы пик. Простите, вы на следующем острове выходите? Нет? Давайте меняться...
Тепло. Но ветрено. А какой еще климат может быть у острова, населенного потомками авантюристов. Тепло. Неторопливо. Осторожно. Влажно. В основном.
В июле 1939 года вдруг выпал снег. Против всех климатических законов. Вероятно предупреждая жителей острова Большого белого облака, что именно отсюда, из Окленда, на африканский фронт второй мировой отправится корпус новозеландских подданных ее Величества. Вернутся не все. Зато теперь можно говорить "мы были на этой войне". Причем, и белым, и маори.... Живущим худо-бедно, но вместе. Потому что нет у них другой родины. И интерес у них общий. Чтобы она процветала. И они вместе с ней. Чем плохая межнациональная идея?
«Он начинал с ларька!» - в 90е в России говорили про крупных бизнесменов. Имелось в виду, что человек сделал себя сам, планомерно и поступательно. Детали неважны. Средства достижения цели опускаются. И вот он - на вершине. Минута уважительного молчания.
Окленд начинал с лесопилки. Пару лет назад некие серьезные ребята присвоили ему третье место по пригодности проживания. В мире. Их сложно не понять.

Пушки острова Теикамауи
Грохот был оглушителен. В нем потонул звон десятков вылетевших стекол, многие из которых были только-только заменены после разрушительного зимнего шторма. Наиболее склонные к меланхолии горожане тихо крестились. Наименее - натурально истерили. Последний день Помпеи: все с ужасом смотрят на небо. Женщины прижимают к себе детей. Мужчины судорожно извлекают заначки. Апокалипсис всея Новой Зеландии. Спасайся, кто может. То есть на телеги и - вглубь острова. Паника-с, господа.
Стоит весна 1885 года. В газетах пишут о войне на далеких Балканах. Турция при поддержке Британии опять воюет с дикими ордами русских казаков. И, в общем-то, только-только (по тогдашним скоростям, да в Новой Зеландии, новости двадцатилетней давности - все равно новости) отгремела Крымская война. Россия представлялась подданным ее Величества чем-то страшным: громадное агрессивное пятно где-то там, на севере.
За двадцать лет до описываемых событий властями было решено укрепить столицу. Солнечным июнем (а он здесь, несмотря на зиму, бывает солнечным) из метрополии доставили пушки. Огромные. Береговые. Калибр - внушительнее некуда. Пушек было восемь. На весь остров. Окленду досталось четыре. На тот момент, в 1865, столичный Окленд был очевидно уязвим со всех сторон. Зажатый (или раскинувшийся?) между двумя акваториями, горизонт каждой из которых мог кишеть вражескими кораблями, он требовал защиты в первую очередь. Не хочет же ее Величество потерять жемчужину своей колониальной коллекции! В общем, пушки привезли и установили. Трепещите, варвары!
Но время идет. А эскадры потенциального противника все нет и нет. Где они, эти проклятые русские? Они уже будут нас завоевывать (а мы мужественно защищаться до последней капли нашей горячей новозеландской крови) или уже нет?
Двадцать лет пушки стояли без дела. Расчеты сменялись - демобилизовывались - а жерла береговых чудовищ продолжали настороженно смотреть в океанскую даль: вдруг откуда ни возьмись? Тут-то мы и шарахнем.
Весна 1885. April fools day. По-нашему, первое апреля. Добрый такой праздник: кто кого надует. Лично я терпеть не могу! И вот бегут по улицам Окленда мальчишки-газетчики: Сенсация! К островам подходит русская эскадра! Для оклендцев того времени это примерно как миллионная квантунская армия на восточных границах СССР. Или флот Федерации на орбите планеты Набу. Город взбудоражен: русские идут!
Паники пока нет. Просто беспокойство. Жена градоначальника за завтраком устраивает форменный скандал: ты в городе кто? Почему враг у ворот, а я узнаю из газет?
Градоначальник сам не в курсе и, в гневе, дает дрозда начальнику гарнизона. Тот - командиру артиллерии. Всех к оружию! Отечество, вашу мать, в опасности! Проверить слух или взглянуть на календарь в голову никому не приходит.
Военные всматриваются в тихоокеанскую синь. Нет, не видать Красной армии... То есть, русской эскадры. А она есть. В газетах абы что не пропишут. Чай, девятнадцатый век на дворе, а не двадцать первый... И начальство стращает.
И сутки напряженного дежурства на исходе. Ну, где вы? Покажитесь. Нет эскадры.
Пушкари заняли позиции. Снаряд забили туго. Пути назад нет. Стрелять надо.
Нервы как струна. Колок поворачивается, струна натягивается, натягивается...
Нет эскадры. Второй день ожидания. И - сдают нервы. Лопается струна. Что уж там примерещилось на горизонте?... История умалчивает.
Именем ее Величества! Пооооо вррррррагууууууу!...ппплиииииии!!!!!
Шаррррах! Залп!
Стекла в городе звякнули отчаянно, как и положено напоследок. Домохозяйки пороняли супницы и утюги. Пьяница Джейсон в кабачке «Рыжая Молли» «на последние» просит налить как можно больше и залпом выпив, падает замертво. Роженица, изведшая суточным процессом повитуху, вдруг выстрелила трехкилограммовым снарядом. Детский крик - вторая звуковая волна - мог добить оставшиеся стекла, но добивать было нечего. Маори не понимали, что им делать: молиться или хвататься за оружие? На всякий случай традиционно сделали и то, и другое... Мир не видел такой хаки! Никто не видел. Все спасались.
Дым рассеялся. Горизонт чист. Атака отбита? Русские ушли? Слава британскому оружию. Королева может гордиться нами! Оркестр!
Самое главное, что не было никакой эскадры русских. Русские тихоокеанские эскадры появятся только в начале следующего века. И все существующие русские боевые корабли находились в другом полушарии и думать не думали ни о какой Новой Зеландии. На черта она сдалась? И так вон боятся. Значит, уважают. Наливай, Семеныч!
Хитрый редактор всего-навсего хотел увеличить тираж. И побили бы ему стекла возмущенные горожане, да не было уже стекол. Это он легко, надо сказать, отделался.
Стекольщики в ту неделю стали миллионерами.
Делегация возмущенных горожан отправилась к городскому начальству.
Так и так.... Уберите пушки! Не надо нам такой защиты. Накладно выходит!
Дешевле сдаться эти чертовым (bloody) русским, чем вставлять эти чертовы (damned) стекла!

Лица на купюрах
-Уберите Ленина с денег!
Вполне на тот момент зрелый поэт, Андрей Вознесенский, писал эти строки в шестьдесят седьмом. И продолжал:
- Так цена его высока!
Надеюсь, он был искренен. А не только ради премии. Ленинской же.
В современной России с подходящими лицами для денег плохо. Только памятники. Вероятно, в силу длинной и запутанной истории, у нас не находится бесспорных персонажей, достойных ежедневно переходить из рук в руки.
Новозеландские деньги не безлики. Дизайнерски – даже симпатичны. Их приятно брать в руки. И не только пухлой пачкой, а вообще. Они не бумажные. Они - продукт эпохи новых технологий и материалов.
И на всех, помимо птичек с одной стороны, наличествуют лица героев эпохи существования страны. Надо заметить, относительно недолгой.
Но если всех птичек можно собрать в одном зоопарке. Оклендском, например. То людей - только в бумажнике.
Они слишком разные, эти лица. Пол, возраст, род занятий, цвет кожи, даже место жительства. Двое здравствовали до недавнего времени. Теперь остался один. Точнее, одна.
Понятно, что без британской королевы линейке денег королевства Новая Зеландия не обойтись. И, по логике вещей, она должна появиться на купюре максимального достоинства. Ан нет, только на двадцатке. Внятного объяснения этому факту не находится. Возможно, двадцатка самая массовая. И подданные чаще видят свою королеву. Не все помнят ее визит в начале пятидесятых. Но, в отличие от предыдущих монархов, она вообще добралась до своих далеких подданных, за что уважаема. Несколько лет назад одна компания использовала в реламе образ обнаженной королевы. Такой хай поднялся! А вот прежнюю королеву, Викторию, новозеландцы не любят. Даже запретили называть ее именем детей, внеся в соответствующий список наряду с именами Люцифер, Анал, Джастис и еще семью десятками.
Впрочем, изначально, портрет Елизаветы Второй новозеландской присутствовал на купюрах любого достоинства. Потом - разбавили. Дряхлеет монархия... Но! Все под контролем. Невидимая Елизавета наблюдает за своими подданными с водяного знака на всех банкнотах.
Сэр Эдмунд Хиллари... Новозеландец в первом поколении, он попал на пятидолларовую купюру при жизни. Хотя на деньгах многих стран его потрепанный ветрами профиль был бы вполне на месте.
На его счету Эверест. Причем первый в истории подъем на вершину 8848 метров выше уровня моря! Пятнадцать минут счастья ощущения себя надо всем и надо всеми, вероятно, подпорченное условиями высокогорья. Но первый! Выше поднимется Гагарин. Но только через восемь лет. Хиллари совершал восхождение не один, а вместе с напарником-шерпом по имени Тэнциг Норгей. Который, кстати, сэром не стал. Говорят, ему запретил принимать рыцарское звание сам Неру. «Двахарлал он или не Джавахарлал», а факт несправедливости налицо.
Покорение Эвереста случилось в далеком пятьдесят третьем. У нас умер Сталин. Родились Макаревич и Гребенщиков. Мир еще не танцевал рок-н-ролл. А он уже стал эпохой! За свою долгую жизнь Хиллари обогнул весь свет. От Антарктиды до Арктики. Земля была покорена им трехмерно: на три полюса - северный, южный и высоты - ступала нога сэра Хиллари.
Есть версия, что Эверест был покорен ранее, еще в двадцатые англичанином Мэллори, погибшем, как утверждают, при спуске. Его останки наши в конце девяностых. Тогда первенство Хиллари сомнительно. Но если и так, то чем плохо, что на протяжении полувека у человечества был живой герой, символ возможности возможности покорения любых вершин. Просто он оказался удачливее. И все, что было сделано им после Эвереста: от трансантарктической экспедиции до многолетней гуманитарной помощи шерпам надежно закрепляет его на пятидолларовой купюре. Интересно, как он сам расплачивался пятеркой со своим портретом:
- Взгляните на это лицо, мэм! Сравните с оригиналом и убедитесь, что банкнота настоящая.
Или из скромности, он расплачивался только кредиткой, как большинство новозеландцев? Его смерть стала национальной трагедией. Прах был развеян там, где началась его слава.
Новозеландский феминизм - явление, достойное исследования, выходящего за рамки этого текста. Опаньки, переходец, скажете вы. Нет. Все вполне логично. Не зря "Зена- королева воинов" снималась на здешних просторах. Права женщин в этой стране не просто одни из самых древних, но и подкреплены десятью долларами. На синей банкноте - Кейт Шеппард - предводительница суфражисток, борец за права женщин, добившаяся для них в 1893 году избирательного права. Просто достала мужчин настолько, что те решили, что проще дать, чем объяснять, почему этого не надо делать. Правда, этим правом не всем позволяли воспользоваться мужья. Не бабье, типа, дело. Однако, маховик был запущен. В итоге, Новая Зеландия единственная страна в мире, где в начале нового века на протяжении нескольких лет все высшие посты в государстве занимали женщины. Вплоть до министра обороны. Представляю заседание такого правительства: Мэри, передайте помаду... Боже, какая стрелка на чулках! Слава Богу, не в бюджете!
Мужчины шутили, что Шеппард должна в следующей жизни переродиться в мужчину, чтобы как-то вернуть баланс.
Есть в этой компании и представитель маори. На пятидесятидолларовой купюре - смуглое лицо крупнейшего политика-маори Апираны Туруты Нгана. Отец 15 детей, он был одним из немногих маорийцев, кто вошел в состав правительства, стал рыцарем ее Величества и вообще сделал приличную карьеру. Не только по новозеландским меркам. Нынешняя сохранность маорийской культуры, предъявляемая туристам, во многом, его заслуга. Он собирал песни сородичей, записывал легенды. Всячески продавливал увеличение степени участиичя в управлении страной соплеменников, а значит, их обучению. Злые языки бухтели, что он лоббирует интересы своего клана. Что, лучше если бы вообще не лоббировал? И батальон маори - одно из самых интересных подразделений последней мировой - во многом его идея.
А вот кому досталась «соточка» - сто долларов - ни за что не догадаетесь, если не знаете. Крокодилу. Так называл своего учителя Петр Капица. Прочие подсказки о Нобелевском лауреатстве, о планетарной модели атома только запутают. Потому что никак не ассоциируется с Новой Зеландией Эрнест Резерфорд, который внес в копилку национальных достижений солидный вклад в виде основ ядерной физики. В Роторуа, в школе, учителем технологии работает Джордж, потомок. Его коллеги с гордостью об этом всем заявляют. Сам он при этом тушуется. Скромняга. Как и новозеландский доллар.
Он дешевле американского. За сотню американских дают порядка ста пятнадцати местных. Что же, получается что Резерфорд на 15 центов дешевле Франклина? Сильно спорно, мягко говоря. Несправедливая штука - валютный курс. Хоть он прогрессивный, гибкий в Новой Зеландии.
Доллар пришел на смену фунту, на котором были изображены хмурые маорийские вожди. Команду белых представлял Кук. И, наряду с аборигенами, на доллар он не перешел.
Зато перешла - не перелетела! - птица киви, давшая простонародное название новозеландским деньгам. Правда, тоже на монету. В один доллар.
Впрочем, Кук не исчез. Его разжаловали до монеты, пятидесятицентовой. И то на ней не сам Кук, а лишь его корабль Indevог. Капитан тоже увековечен на долларе, но австралийском.
Такая вот компания обслуживает покупательские потребности новозеландцев и их гостей. И вовсе не из неуважения новозеландцы кэшу предпочитают безнал и расплачиваются карточками. Может, они, напротив, просто бережно относятся к своим героям и лишний раз не хотят хватать руками их лица, начавшие появляться на купюрах в том же шестьдесят седьмом, когда Вознесенский призывал убрать с купюр Ленина.
Вряд ли эти факты взаимосвязаны...

К вопросу о нравственных императивах.
Эммануил Кант утверждал, что есть только звездное небо над головой и нравственные императивы внутри. Не знаю, как с последним, но звездное небо в пещере Вайтомо оставляет небо реальное, и даже купол московского планетария, далеко позади.
Маори утверждали, что в этих местах огромный дракон поглощает реку, а потом изрыгает ее воды в другом месте. Красиво. Чтобы разрушить эту красоту, не нужно быть серьезным исследователем. Достаточно быть банальным скептиком. Просто не верить в драконов.
Такой находится всегда. Рано или поздно. Профессиональный разрушитель мифов и его проводник-маори в конце 19 века рискнули, вооружившись факелами и поймав момент низкой воды. И проникли в пасть дракона. Зубы у него оказались острыми. Сталактитовыми.
На глубине 60 метров им открылось настоящее звездное небо. Помните:
- Холмс, смотрите: сколько звезд!..
- Что это означает, Ватсон?
- Красиво, Холмс! А что еще это может означать?
- Элементарно, Ватсон! у нас сперли палатку...
Миллионы светящихся существ - вовсе не червей, а личинок - приманивают пищу в кромешной тьме пещеры, вымытой в известняковых толщах одним из многочисленных притоков реки Уаикато. Их жизнь коротка. Надо успеть много. Их девиз: светить всегда, но не везде. Только тут.
Для маори, которым принадлежала эта земля, свод, усыпанный светящимися личинками, оказался небом в алмазах. Племя, точнее, семья, владеющая пещерой, владеет и умением сделать красиво. Подъезд, магазин, кафе, оборудование... Концерты в главном зале пещеры. Акустика там и впрямь... Стиви Уандер где попало петь не станет.. А здесь – пел!
И вот, пара десятков скользких ступеней вниз и перед вами река. На воде покачивается лодка. Маори в черной форме и с лицом Харона усаживает посетителей и отталкивается от подземного пирса. Весел нет. Есть натянутые канаты, перебирая которые, он приводит лодку в движение. В тишине, нарушаемой лишь каплями, разбивающимися о водную гладь, вы плывете под сводами самого необыкновенного планетария в мире. Подземного. Пещерным духам не хватало вида звездного неба и они сотворили удивительных существ - gloworms. Пусть они и каннибалы. Но красивы, мерзавцы...
Вот он, Млечный путь.. А вон галактика Конская голова.... Космос. Вечная красота. Абсолютная. И понимаешь, что и впрямь, вспышка, способная убить эти существа, есть зло, которого не стоит пара нерезких фотографий. В момент понимания и возникает тот самый нравственный императив. Старик Кант был прав. Только то, что свыше и то, что внутри. Остальное - пыль... А ведь он никогда не был в пещере Вайтомо. Гений...
Just try…
Усеянный яхтами залив между двумя вулканическими конусами, поросшими сплошной зеленой массой. Вид из окна школьного кабинета. Ученик мечтательно смотрит в окно. Учитель делает замечание. Не знаю... Я бы не ругал.
Такой кабинет географии - светлая утопия, трагедия моей жизни. Потому что его не может быть. Нет, наверное, когда вулканы, Тихий океан и прочая местная экзотика ежедневна, она уже и не экзотика... Но все же. Просторно.
Футбольные поля, поле для регби, крытые залы, музыкальный зал со студией звукозаписи... Я умолчу о кабинетах, чтобы не травмировать и без того профессионально ослабленную психику учителей. Нет, упомяну церковь. Школьную. Тут же, рядом, с фигурой святого Петра с двумя рыбинами в распростертых руках.
Простор - ключевое слово, характеризующее школу Saint Kentigern. Проходишь метров двадцать - и никого не встречаешь. Если встречаешь - здороваются. Улыбчивые, сволочи... Все-то у них хорошо. С таким счастьем - и на свободе?
Класс. Девочки в синих платьицах. Собственно, на этом сходство заканчивается. Лица китайские, полинезийские, маорийские, семитские, европейские.... Какие угодно. Возраст тоже явно различен в пределах пары лет. В школу здесь приходят учиться как армию. То есть, не первого, скажем, сентября. А в день, когда исполняется пять лет. Хлопнули родители за пятилетний юбилей, а наутро сыночка с портфельчиком марширует в школу. Ну, марширует до остановки школьного автобуса, разумеется.
Занятия на уроке совершенно дифференцированы. Одни лепят, другие вырезают, третьи рисуют, четвертые выкладывают мозаику из камней. Они выполняют задание. Готовят свой проект рождественского алфавита. Как - никого не колышет. Учитель на уроке - номинален. Наблюдает, направляет (если нужно) - не более. Простор. Учиться комфортно. Все такое, яркое. Коллажи, коллажи. Нет свободного квадрата на стене. Приклеено, прилеплено, пришпилено. Если пусто, значит переклеивают. Картина на реставрации.
Девочки и мальчики учатся раздельно. Мальчишки у теннисного стола в холле чего-то мастерят из трубочек для коктейлей. Многогранники. Учитель физкультуры не осуждает. На двери комнаты "sport manager" табличка "Ученики' Сначала постучите, потом войдите. Если вам это действительно нужно". Правильно. Я бы на каждом учебном кабинете повесил такую... Если нужно....
Урок физкультуры. Ведет Пит в синем спортивном костюме. Человек двадцать мальчиков. За пятью ноутбуками. Очень такая физкультура. Прислушиваюсь. Они высказываются о проблемах женского алкоголизма. Важно. Проблема. Все осуждают. Вообще обычно все и везде осуждают. А он все равно есть. Ноутбуки старые, раздолбанные. Видно, что их не берегут. На них работают.
Спортивный центр размером со средней руки торговым комплексом в Москве. Огромный зал для занятий баскетболом. Не просто физкультурный зал, нет. Именно баскетбольный. Специализированный. Зал для игры сквош. А еще яхтинг. Но это на берегу. За футбольным полем. Справа от теннисного корта. Нация здоровых детей. С красивыми зубами. Без брекетов - только скелет в кабинете естествознания.
Кейт, заместитель директора по "стратегическому развитию", на высоченных каблуках ведет нас осматривать хозяйство. Возраст неопределим. От перманентной улыбки морщины на все лицо. Видно, что человек им работает. И успешно, судя по парфюму и кольцам.
- У нас четыре школы... По восемьсот человек... - она говорит без вычурной гордости, но с удовлетворенной уверенностью. Это ее дело, ее бизнес. Она дома.
Помогает ей Молли. Рыженькая, веснушчатая такая. Типичная Молли. Ведет нас, показывая и рассказывая, изредка сверяясь с конспектом в тетрадке. Это ее дебют в качестве экскурсовода. Она справляется. Любит уроки танцев, хочет стать балериной. При ее комплекции это вызывает грустные сомнения, но... Здесь никому не говорят " нет", "невозможно", "не получится". Just try... Хоть вечный двигатель, хоть машину времени, хоть чулочно-носочную фабрику. Но делай! И предъяви результат. Пусть неудачный. Но обоснованный. Право на ошибку прописано в правах человека. Ошибайся, и обрящешь! Открыто для всех. Прилетайте. Научим. Говорить не боятся. Наши смущаются, куксятся. Слова не вытянешь по-английски... Боятся ошибиться, неверно сконструировать предложение на чужом языке. Эти - не боятся ошибаться на своем. У них язык не для красоты, для понимания.
Кейт пространно комментирует карту мира с портретами иностранных выпускников школы. Есть портрет и из России. Из Красноярска. Правда, под портретом рыжего юноши подпись Bogdan Anders Неважно. Корни у него там. Портреты выпускников, кстати, занимают приличную долю стенной поверхности: от черно-белых до свеженьких... О России знают чуть больше, чем мы о них... Далеко. На новозеландских картах они выше, мы - ниже. Она у них перевернутая.
Или, может, это у нас неверно?
Может, просто перевернуть карту? Интересно, что получится?

Санитарный кордон
Перефразируя Дантона, один из героев Сергея Довлатова пафосно заявлял: «Я уношу Россию на подошвах сапог...».
В Новой Зеландии он с этими подошвами не прошел бы дальше санитарного контроля. Серьезные ребята у стоек задают всем въезжающим в страну типа простой вопрос: "Есть ли почва у вас на ботинках?"
Глупо ответить "да". Отправят на дезинфекцию.
Впрочем, есть выход. Ответить "нет". Посмотрят на подошвы и поверят. Здесь принято верить людям.
Список запрещенных к ввозу вещей удивляет поначалу и выносит мозг к финалу. Напрочь.
Продукты - любые - запрещены под угрозой двухсотдолларового штрафа. За яблоко, жвачку или пачку гречки можно выложить приличную сумму. Купленное в duty-free аэропорта вылета съестное или спиртное - в том числе. Дорога была длинная - могли бы и выпить. При малейших сомнениях в содержании чемодана - вскроют и перероют. Nothing personal. Just rules.
Лекарства. Ни в коем случае. Точнее, можно. Но с переводом инструкции на английский. Э, где вы видели у российских лекарств англоязычную инструкцию? Лечитесь местным. Медом, к примеру. Или медовыми таблетками. Или воздухом. По нашим меркам, он практически целебный. Только здесь могли выжить хоббиты и прочая экологически прихотливая нечисть, если верить фильмам Питера Джексона.
Табак можно. До 200 сигарет. Или 50 сигар. Это если этикетки понятны тому, кто проверяет. С "Беломором" вряд ли пустят. Точнее, пустят. Но без "Беломора". Про трубки и курительные смеси пишут туманно. Впрочем, Бильбо Беггинс курил именно трубку. Причем с загадочным дымом....
Вход в заповедник. Точнее, переход в заповедник из заповедника. Через дорогу. На входе на тропу ведро и пульверизатор. Нужно обработать неким раствором подошвы ботинок. Чтобы убить микроорганизмы, которые вы можете невзначай перенести через дорогу из одной уникальной экосистемы и навредить другой, не менее уникальной. Брызгайте, брызгайте. К нам со своими одноклеточными нельзя!
Вообразите масштаб здешнего шухера при приближении птичьего гриппа? Да тут готовы были отстреливать всех приближающихся к берегу крылатых. Включая самолеты.
Забота о недопущении внешних инфекций параноидальна. Но лучше, как известно, перебдеть. И это несмотря на один из самых высоких в мире уровней медицинского обслуживания. Народный артист СССР Игорь Ледогоров (помните "Через тернии к звездам"?) в России получил фатальный диагноз: рак. В конце 90х наши медики дали ему сроку - три месяца. Сын перевез его сюда. Он прожил 11 лет. Чудо...
Вопросы о вашем здоровье занимают пару страниц анкеты, которую вы заполняете в визовом центре. Если что не так - фиг вам виза. Едете на чуть больший срок - на флюорографию, пожалуйста. Хронические заболевания? Сидите дома. Мне перезвонили из иммиграционной службы и переспросили по поводу беременности. Я невежливо не понял. Оказалось, у меня нет галочки напротив вопроса о том, не являюсь ли я беременным и не собираюсь ли родить на новозеландской земле. "Так как?"- спрашивают. Я всерьез задумался.
Оружие ввозить тоже почему-то нельзя. Я сдуру заявил, что у меня в багаже нож. Долго объяснялись с таможенником по вопросу его размеров и назначения. Да, еще! Важно: не надо шутить. Типа на наивный вопрос: "drugs?" отвечать c энтузиазмом Михаила Задорнова: "Спасибо. Не надо. Есть", - не стоит. Они привыкли верить, повторюсь. И будут искать.
Зато отсюда - что угодно. Здоровье, чувство глубокого удовлетворения, желание вернуться. Это - пожалуйста! Уносите Новую Зеландию хоть на подошвах, хоть в термосе. Лучше всего, конечно, в сердце...

Памяти Джеймса Кука (из новой книжки. про Новую Зеландию)
ivakol1
Искали мы искали в Окленде памятник Куку. Ну, грех не посетить. Все же именно он открыл Новую Зеландию. Вторично, правда. После Тасмана. Но все равно. Нет его. Снесли. Чего-то там ремонтируют или перепланируют. Улица Кука есть. В наличии. Сook street. Жить на ней, наверное, как в Москве, на улице Беринга.
Жаль, что памятника нет. Возложил бы букетик к постаменту. Это ведь он увековечил имя командора Беринга путем наречения оным пролива из Тихого в Ледовитый океан. Мог бы и присвоить. Запросто. Ан нет. Соблюл политес и справедливость.
Хотя пролив Кука тоже имел бы смысл. Ведь мечта Кука (точнее, лордов Адмиралтейства, но не суть) была почти русской. О пути, который соединил бы Европу и Азию без необходимости долго и мучительно огибать Африку. Те, у кого более-менее сносно с географией, догадаются, о чем я. Садитесь, пять! Именно о Северном морском пути. Севморпуть, конечно, наша история. Наше если не все, то многое. Папанин, Кренкель, челюскинцы, летчик Ляпидевский, два капитана, Норд-Ост... Бороться и искать, найти и не сдаваться! Кук в свою последнюю роковую экспедицию должен был найти такой путь к северу от Америки. Не нашел. За несколько лет до этого он так же не нашел Антарктиду в южном полушарии. "Я смело могу сказать, что ни один человек никогда не решится проникнуть дальше на юг, чем удалось мне. Земли, что могут находиться на юге, никогда не будут исследованы..." Это текст принадлежит ему. Вообще, запал капитана был таким, советским. Ведь если не я, то кто же? Кто же, если не я? И впрямь. Взяли и закрыл Антарктиду на полвека. Но это во второй экспедиции. В третьей он так же ответственно закрыл Севморпуть. Правда, помимо этого, повторюсь, открыл Новую Зеландию, завез туда овец и победил цингу на своих кораблях. Это да! Молодец парень. Мыслил глобально, а действовал локально. Но пути в полярные широты своим мощным "я" закрыл. Впрочем, он мог бы и не добраться до полярных широт в своей последней экспедиции...
Мало кому в музее истории внешней разведки в московском Ясенево известна операция русской тайной экспедиции, которая должна была поспособствовать неудаче Кука. Результаты ее оказались сомнительны. Дров наломали немало. Поэтому о самой операции предпочли забыть. Многое остается загадкой. Но можно попробовать реконструировать. Дело было примерно так. Стоял 1775 год. Открытие морского пути вокруг Америки - задача насущнейшая.
За обедом лорды Адмиралтейства договорились, что главным будет Кук. А кто еще? Сам лорд Сэндвичский настаивает на кандидатуре прославленного капитана.
Кук к тому моменту как Лепс. Раскручен. Овеян славой. Поднимет любой проект. Стоит дорого. Выставляет райдер на сто страниц. Но - звезда! Значит, быть Куку во главе экспедиции. Проход будет! Гип гип, ура!
Тем временем, активность англичан доходит до Петербурга. Какие такие северные пути? Какой-такой Кук? Императрица Екатерина серчает. Только-только с Турцией разобрались. Ущемили нос англичанам на юге. А они, вишь, на север подались... Видим в этом прямую угрозу интересам российским.
Всесильный князь Потемкин (к тому времени еще вовсе и не Таврический) опасения императрицы разделяет. И впрямь, не затем мы турка били и британцу путь торговый прикрывали, чтоб они по северАм нас - шлеп-шлеп - и обходили. Да еще видит в этом повод разделаться с нелюбимым начальником тайной экспедиции Шешковским. Не по чину много славы срубил на пугачевщине. Умыть бы. Но тихо. А коли сдюжит дело - молодец, поделим славу. На время, до следующей оказии. Мне вершки, тебе - корешки. Такой вот, российский корпоративный подход.
Статскому советнику обрисовывают задачу. Так мол и так, не пустить англичан на север. Исхитрись, Степан Иваныч. Императрица смотрит строго, но по матерински. Потемкин лыбится серпентарно: давай, дорогой, дерзай, вдруг у тебя ничего не получится.... Немолодой уже Шешковский мудро пожимает плечами - у людей его профессии это получается. Профессиональный навык. Ничего, Григорий Александрович! Уесть захотел? Не выйдет.
Да, думает. Дело нужное, но сложное. Дать укрепиться торговле англичан с Азией - прямой ущерб российским интересам. Ох, и надоел этот бравый капитан. Но как его достать? Одно дело Емельку Пугачева на просторах матушки России отловить. Тем более, что продать его желающих было выше крыши.
А вот Кук - задачка посложнее. Где его, на просторах Тихого океана найдешь? Дело хлопотное, денежное. А Императрица щедра. Неограниченный бюджет. Только дело сделай.
Задумался статский советник. Можно и в Лондонах Кука притравить чем. Полония тогда не было, но других снадобъев богато знавали. Да здоров как бык капитан - шуму будет много... Потом, не выход: другого поставят. Подрастает у них поросль новых капитанов. Надо бы его уже в пути сбить, уже в океане. А там - волна закон, пока суд да следствие... Но! Человечек в английском адмиралтействе есть. Месяц-два трудов не бесплатных - и план экспедиции добыл. Деньжищ взял немалых. Но дело, так сказать, мировой важности. За ценой не постоим.
Видит Шешковский, что пойдет Кук южными морями. Далеко перехватывать. Коротки пока ручонки. А вот посередке Тихого океана как раз. Успеем. Есть на примете острова. Не открытые, но присмотренные. Названия пока нет. Вулканы, зелень. И явно англичанин, судя по проложенному курсу, в них упрется. И хорошо, что не открытые типа острова - беспечнее будет. Статский советник торопится. Спешно, в обстановке строжайшей секретности - по устному приказу, чтоб где не наследить - готовится экспедиция. Казачья сотня, состоящая из эвенков и чукчей, под командованием подъесаула Антипа Калаева, спешно снаряжается в поход. Через всю Россию. Полгода пути - и на Камчатке. Оттуда двумя шхунами вниз, пардон - на юг. В район экватора. Четыре месяца пути. Почти без заходов в порты - секретность. Ублевали все четыре борта. Но доплыли. Несколько островов. Над островами курятся вулканы. С берега смотрят аборигены. Ага, стало быть, обитаемы острова. Это усложняет дело. Сплюнул подъесаул: сдюжим. Дали залп для острастки. Попрятались, нехристи. Пропускают первый остров. Выбирают средний. Сотня раскосых казаков высаживается на лавовый берег. Сгрузив необходимое, Калаев отпускает корабль с письмом о том, что точка достигнута. Приступаем, мол, к выполнению задания. Местное население и тут не замедлило нарисоваться. Зря. Поторопилось. Эйнзатцкоманда казаков резво вырезала местных дикарей, за исключением грудных детей и их матерей. Пригодятся. Трупы остальных сбросили в океан. За ненадобностью. Заняли деревню, освоились с пропитанием, выживших барышень освоили. Детей нянчат. С населением остальных островов решили пока в контакты не вступать. Так и зажили. А ничего. И одежды не надо. Теплынь... Чисто островитяне. Только нательные кресты выдают неаборигенов. Снять. Сдать до поры.
Не прошло и пары месяцев, как на горизонте блеснул на солнце Юнион Джек. Вот они, голубчики. Красавец "Резольюшн" входит в гавань соседнего острова. А поодаль "Дискавери". Сотник в бусах и боевой раскраске смотрит в подзорную трубу. Капитан Кук на мостике. На соседнем - лейтенант Кларк. Салют! Шарах!
Аборигены на берегу падают ниц. Странно, думает Кук, белых людей они вряд ли видели.
Англичане высаживаются на берег. Покачиваются после многодневной качки. Предлагают туземцам обмен. Товар показывают. По идее, думается Куку, должны быть людоедами. Курки на всякий случай взведены.
А те показывают на паруса пальцами, кивают, кричат чего-то. Никакой агрессии. Скорее, напуганы. Прошел бы Кук дальше, нашел бы нетронутые воронки от ядер с русского корабля. Но не прошел. Пока хлеб-соль, пока обмен. Кук быстро принимает решение: Нарекаю острова Сэндвичевыми. Имеет право. Все же, как он думает, первооткрыватель. И движется дальше. К острову, где окопались казаки. Бросают якорь.
Наши выдерживают паузу. Не показываются. Сразу мочить не велено. Погодим. А "Резольюшн" вдруг разворачивается и уходит. И "Дискавери" за ним. Как? Куда? А на поиски Северо-западного прохода. То есть, прямым курсом в историю...
Ушел Кук. Полный провал. Что делать-то? Возвращаться не с чем. Живем как живется. Плодов полно. Почва теплая. Бабы есть. Начальство не лютует. Все лучше, чем на Родине. Шешковский не спустит провала. А тут поди, достань нас. Калаев начинает общение с соседями по островам. Язык, благодаря двум местным женам, более-менее освоил. Те сначала настороженно принимали, потом он им объяснил, что это он - великий жрец- наместник белых богов под белыми облаками, которые приплывали из-за моря и у которых изо рта, как из вулкана, шел дым. И он может это доказать. Вот так. Саданул по птице из пистоля - нехристи и попадали ниц. Объявил он себя вождем Каланиопу. Верховным, чтоб уж окончательно. Обложил скромным оброком. Взамен дал свиней из поднявшегося хозяйства. Не все, конечно, сразу приняли нового Верховного. Но на этот случай есть у Калаева сотник Багутай. Очень нужный человек. Все может. Смог пару непокорных князьков. Голыми руками. Остальные и подчинились. В общем, зажили наши на чужбине.
Тем временем, Кук, как всем известно, дошел до Берингова пролива, вышел в Чукотское море. Наткнулся на кромку льдов, убедился, что дальше (в предлагаемых обстоятельствах) - никак. Дал проливу имя Беринга. И - лег на обратный курс.
В Петербурге Екатерина допытывается у Шешковского о результатах. Тот, как обычно, мудро разводит руками: трудимся, государыня. Ночей не спим. Далеко объект. Вести медленно доходят. А сам думает, какие вести? Корабли вернулись, людей на место доставили. А уж там как Бог решит... И вдруг приходит известие с самых восточных окраин. Долго шло. А в нем известие, что на Алеутских островах, на Уналашке, вступил в контакт с русскими купцами английский капитан Кук. И даже карту у этих ротозеев скопировал! Чертов Кук! Проскочил мимо засады? Или наши недотепы, все просрали?! Спокойно, Степан Иваныч. Не из таких выплывали. Читаем дальше: сей капитан путь к югу искал. Ага, значит, возвращаемся. Не пошел стало быть, на северо-запад. Погодим. Вдруг чего изменится. Ему оттуда дороги, почитай, больше года. Осень весны мудреней. И не спешит докладывать. Обождем.
А казачки наши, окончательно обостровитянившись, уже и думать забыли о своей миссии. Живут припеваючи. Жаль, припасы кончаться стали. Без табака как-то нормально. Некурящих для дела подбирали. А вот водка, порох и пули... Но ко всему привыкает человек. Особенно наш. Охотиться с луками наблатыкались, свиньи поросятся исправно. А водка... Привыкли как-то и без. Других дел навалом. Новые жены, глядишь, уже и с пузами ходят. И промеж собою-то по ихнему, по басурмански казаки больше говорят. Ассимиляция-с.
Но вот спустя почти год, зимним теплым вечерком, на горизонте вдруг обнаруживается корабль. Дежурный казак - а дежурства Калаев не отменял, мало ли что - докладывает: возвращаются британцы, ваше высокоблагоро... Прости, бес попутал... Великий вождь.
- Как? Откуда?
- Да черт их разберет. Плывут. К нам.
Хватает трубу. Летит на берег. И впрямь. Подходит знакомый потрепанный корабль. Бросает якорь. И устраивается ночевать.
Так. Рассылаем гонцов по окрестностям. Установка товарищам на местах. Организовать встречу богов на высшем уровне. Своим приказ: не выпускать англичан с островов. При случае перебить. Но! Как перебьешь, коли сам убедил округу, что белые боги, блин, на белых облаках...
К утру все окрестности в курсе новости о великих богах. Окружают корабль пироги с туземцами, среди которых и наших с десяток. Дружно демонстрируют респект и уважуху. Карабкаются на палубу. Руки тянут. Кук почти растроган. Ну, я конечно, великий капитан, но чтоб вот так, в отдаленных селеньях... Тронут, господа.
И, в общем-то, нет повода... Ну, сошли на берег. Типа, обмен. Все честно. Ведут Кука к Каланиопе. Выходит Великий вождь Антип Калаев. Приветствует его. Вот ты какой, капитан Кук? Потрепанный, но бравый. На этот раз не уйдешь. Но нельзя же так вот взять и грохнуть бога-то.... Поговорили жестами, поручкались. И чесались руки у наших. Да нельзя. Свои же, то есть, местные порвут. Придумали Бога на свою голову! Ничего, утро вечера...
Надо как-то запустить обратку. Развеять миф. Правда, тогда развеется миф и о самом Каланиопе. Но это частности.
Однако же, умней судьбы на свете зверя нет. Все сложилось само. Истосковавшиеся британские мужские тела жаждали любых женских. Аборигенки даже и не были против. Даже многие за. И очень. Вроде, все участники процесса довольны. Но недовольны местные мужчины. Они и стали фокус-группой для обработки людьми Калаева. Сегодня они чужую берут, а завтра твою! Прогони белых! Острова гудят, как улей. Не боги они! Не должны боги девок портить! Не божье это дело! И впрямь ведь. Загудели туземцы. Короче, подвело англичан либидо. Участь Бога была предрешена. Вообще, нет ничего страшнее участи низвергнутого бога - растоптания и забвения.
В обшем, несчастные клещи, которые мастерски увел у англичан подхорунжий Стерхов, были всего лишь невинным предлогом для того, что произошло, как известно, 14 февраля 1779 года, аккурат в день Святого Валентина. Там, вы помните: слово за слово, те за шпаги, эти за копья. Роковой выстрел. Не знаю, кто крикнул по-русски "Наших бъют!". В воспоминаниях очевидцев встречается указание на то, что крик напоминал призывный клич русских моряков в кабаке на Уналашке.Но тут уже не играет роли язык. Посыл был подхвачен. И толпа бросилась на несчастного капитана. Дальнейшее также многократно описано в дневниках спутников Кука. Отступление к лодке. Куково "врешь, не возьмешь", позднее использованное братьями Васильевыми при создании диалогов к фильму "Чапаев". И копье в шею, брошенное воином Атигуной, в миру Трофимом Жадовым. И второе, уже в спину. И терзание бездыханного тела. Тут уж казаки не участвовали. Все же христианская душа была. А местные уж поглумились от души. Туземный бунт, бессмысленный и беспощадный...
В общем, сделано черное дело. Вопрос, как домой воротиться? Да надо ли? Кто нас там ждет? А тут хозяйства. Нас уважают. Вождь опять же.
Пока думали, англичане парламентеров прислали. Лейтенант Кинг встретился с Калаевым. Тот молча выслушал. Просят отдать останки.
-Выдавать ли?!
-Что там осталось?
-Да страшно сказать: пол- головы и обрубки.
Подъесаул медлит. Недолго.
- Отдавай, говорит. Чего уж. Пусть.
Отдали, что было. Похоронили англичане останки Кука в море. Капитан Кларк переживал очень. Но мстить не стал. Видно, чувствовал, что чахотка его доедает. А еще нужно много успеть. Честолюбив был - не меньше Кука. С горя и по болезни попробовал еще бросок на север сделать. Да неудачно опять. И на обратном пути и помер... Но это совсем иная история.
Но преже, чем англичане ушли, собрались казаки на сход и решили, что надо оставаться. Но и доложить о выполнении задания надо. Тянули палочки. Короткая досталась казаку Стрельне. Это по уговору означало, что с первой оказией, он возвращается и докладывает, что чудом спасся один и прочее, прочее. Доплыл Стрельня до стоявшего на якоре "Дискавери". Залез на борт. Слезно лопоча по-туземному, упросил взять с собой. Кларк согласился. И Стрельня уплыл. Думал, в Европу. Каково же было его удивление, когда англичане взялию курс на север. На Аляске, при стоянке на знакомой англичанам Уналашке, сбежал. Жил у алеутов полгода. Потом пришла русская торговая шхуна. Капитан с изумлением выслушал историю про мифическое кораблекрушение и взял бедолагу с собой на Камчатку. А уж оттуда прямиком в Петербург, через всю Россию. Еле живой добрался. Доложили Шешковскому. Тот чуть бульоном не подавился. Бросил обед, рванул в допросную. Пока слушал, аж каблук истер от волнения. Неужто, вышло?! Стрельня подробно изложил все, за что был, по давней русской традиции встречать разведчиков, награжден тумаками и посажен в подвал. На всякий случай.
А наши так и остались на Сэндвичевых островах, впоследствии названых Гавайями. Мы не знаем о них ничего. Десять лет спустя туда завернет Лаперуз. Но в сохранившихся документах о его экспедиции упоминаются просто туземцы. О вожде Каланиопе там ни слова. Кто знает, живы ли были наши герои к тому времени. Русские же появятся здесь официально, так сказать, только в начале, а потом в середине следующего, девятнадцатого века. И даже построят здесь крепость. И чуть не станут Гавайи русскими. Некий гавайский вождь очень был к этому расположен. Кто знает, может, он был потомком одного их славных наших сотников? Кто знает? В 1941 на этих островах для Америки начнется вторая мировая война, а двадцать лет спустя родится президент Обама. Возможно, разочарую читателя, но эти события к описанным выше никакого отношения не имеют. Хотя, мало ли, какие еще детали надежно прячет история.
До Петербурга меж тем докатилась весть о возвращении экспедиции. Шешковский идет с докладом. Императрица завтракает.
- Приказ, рапортует статский советник, исполнен. Кук мертв. Прохода через Ледовитый океан британцам не видать. Экспедиция сорвана.
Подробности опускает пока. Императрица пироженку в рот - ам!
- Ну, давай, говорит, рассказывай, как дело было.
И он ей подробности, про расчлененку, про людоедство... Императрица морщится. Пироженки отодвигает.
- Гадости какие. А как-то иначе нельзя было вопрос решить?
- Ну, матушка... Ну уж а ля герр как на войне...
Задумалась Екатерина. Потемкин зол, но виду не кажет. Кофий пьет.
- Вот что, Степан Иваныч. Ты про эту историю забудь. И остальных знающих припугни, как ты это умеешь. Не надо нам свету нашего Отечества на эти купола. Понимаешь?
Шешковский в последний раз в этой истории мудро развел руками, откланялся и пошел себе дальше Родину бдить. Екатерина было хотела ему вослед действительного статского послать, да Потемкин отговорил.
- Что ты, матушка, с чего это?!...
- И впрямь, Гришенька.
И получит он следующий титул аж через 15 лет совсем за другие старания. А казак Стрельня из подвалов уже не выйдет. Суровое было время.
Но главное - сделано. Не бывать северо-западному проходу! Хрен вам - ближний путь. Будьте любезны как все...Неважно, что не благодаря, а вопреки. Приказ, главное, выполнен. Правда, вклад наших в это неоткрытие спорен. Но все же... Амундсен откроет проход сто с лишком лет спустя. И Шешковского уже не будет на свете. И северо-западный проход не будет актуален - к этому моменту пророют Панамский канал... В общем, Кук, конечно, великий открыватель. Но и закрыватель тоже. Жаль, наши поторопились. Еще бы чего закрыл...

глава десятая.
ivakol1
- Вот квашня! - хлоп по лбу ладонью со звоном, - Забыла!...- и бабушка Варя, не допив рюмки, срывается на терраске.
Не с этого хотел начать. Само прорвалось. Закон жанра, знаете ли...
Мне повезло в жизни. Во многом. Жаловаться не на что, кроме загубленного здоровья. и не на кого, кроме себя, его загубившего. Повезло и в том, что застал обоих дедов. Уже в поколении, рожденном в середине семидесятых, не всем было дано услышать о войне от дедов. Одного воевавшего, другого - пережившего оккупацию.
Они были разными. И не только по возрасту. Один шумный, другой тихий. Один высокий, другой - наоборот. Один болгарин, другой малоросс. Но приятельствовали. Или делали вид. Сложно представить столь непохожих людей еженедельно сидящими за столом, выпивающими за ужином после бани, а потом играющими в карты вчетвером. Вместе с обеими бабками, которые еженедельно же, по очереди, готовили по три дня этот стол со всякими всякостями, стремясь угодить мужу в желании перещеголять другого по богатству закусок под неизменный напиток. Я долгое время думал, что это вообще нормальная история. Что так у всех. Законы гостеприимства. Фигушки. Немного я видел семей, где было бы так. Сдается, мне и здесь повезло.
Хотя, конечно, бывало всякое. Бывало, выпивали и один дед уходил домой в ботинках другого. На три размера больше... Или в двух левых ботинках. Бывало, один засыпал за столом. Бывало - оба. Было однажды, дед-фронтовик, под тяжестью алкоголя погрузившись в фамильярность чуть глубже положенного, позволил себе небрежную фразу "мы там, под Волховом, пока ты в подвале прятался...", и второй дед хлопнул дверью. И больше они каждую неделю в карты не играли. Только по неизбежным праздникам. Закон приличия.
Но карты картами, баня баней, а ужин ужином. Ах, какой был стол. При тогдашнем дефиците всего съедобного и вся. Да не дефиците даже. Пустых магазинах и неприветливых рынках. За свою жизнь богато повидав накрытых столов и полян, я все равно почему-то с трепетной нежностью и грубым слюноотделением вспоминаю тот стол, вывезенный дедом из Германии, уже там и уже тогда бывший антиквариатом, и прослуживший здесь еще полвека! Умели делать! Трофей. Победитель имеет право. Закон войны. Накрытый вечной цветной клеенкой. На котором огурчики соленые, домашние, соседствуют с язычком вареным под хренком, а большая ваза салатика оливье с курочкой, яблоком и двумя видами огурчиков нависла над тарелочкой с маринованным перчиком. Где блюдечко с копченой колбаской - финским сервеладиком - примостилось под бочком у плошечки с маслянобокими грибочками. Где мороженое сало, нарезанное тонкой завивающейся стружкой тихо тает от тепла не успевшего остыть лобио. Где плебейская треска под - ах, каким! -душистым маринадом соперничает за право стать закуской первой запотевшей рюмке беленькой с боярского вида селедочкой под шубой. И после этой первой рюмки, ровно вовремя, пока не успели вдохнуть, в самом центре процесса пригубливания настоечки хозяйка вдруг подпрыгивает с возгласом : вот Квашня, забыла... Холодец-то!.. Квашня, думаете? О, это тонкий пиар ход. И ритуал одновременно. Поставь она его сразу - он бы был лишь одним из блюд в описанном выше . А так, из рук хозяйских, он будет опробован, оценен и непременно награжден похвалой закусывающих мужчин. А эта похвала посильнее звезды Гертруды.
И вот семенит уже с холодной неотапливаемой террасы бабушка Варя, неся, бережно, как Прометей огонь, и гордо, как марафонец олимпийский факел, белый судок с холодцом. Бабушка Катя его называла студнем. Или наоборот? В любом случае, из-за этого я, маленький, долго думал, что это разные блюда. Хотя выглядели совершенно одинаково. Но что-то они делали по-разному. Свои выстраданные и чужие подсмотренные рецепты хозяйки той поры записывали в тетрадочки. Баба Катя такой тетради не вела, а в Вариной, обернутой в рукодельную облоочку из кожзаменителя, тетради рецепта холодца я не нашел. Он просто жил у нее в голове. Как весенняя песня у птицы.
Обе бабушки вываривали мясо и свиные копыта несколько часов. С лаврушкой, черным перцем горошком и солью. Потом вынимали из густющего бульона мясо. А вот потом - внимание - и возникало различие, делавшее, по сути, одинаковые блюда столь разными. Баба Катя руками разбирала мягкое разваливающееся мясо на волокна и раскадывала его по посудинам, сдабривая чесночком и морковочкой. Баба Варя отправляла мясо с вкраплением чеснока в мясорубку, тоже, кстати, трофейную, немецкую. И заливали бульоном чуть выше уровня мяса. Потом посудины депортировали в холодную часть дома - на террасу, где зимой было не морозно, но холодно. На детский, по российским меркам, срок - сутки. Там холодец, он же студень, закалялся до нужной консистенции, от которой немало зависел и вкус. Покрывался белой замерзшей пенкой с разводами. Матерел. Приобретал характер. Закон физики. Или жизни?
И вот он разрезан лопаткой на аккуратные квадратики, холодные и аппетитные. И, подхвачен лопаткою же, каждый квадратик ложится на тарелку, вполне оправданно подрагивая от страха перед неминуемым. Впрочем, шанс у него есть: соскользнув с лопатки, пролететь мимо тарелки и расплющиться на ковре. Хотя, тоже не выход: отдадут собаке.
И хренок или горчица распластываются на нем как белеки на льдине. Лениво. За что без промедления съедаются вместе со льдиной. Закон природы!
И вот, под холодные закуски, которыми -уфффф - уже можно наесться, допивается первая бутылка. И делается пауза... Недолгая. А поговорить? События в Гондурасе и на Ближнем востоке оказываются как нельзя созвучны производственным проблемам на силикатном заводе и непорядком "в молодежи", под которой понимаюсь пока еще не я - я тема мелкая, высокого штиля застольной беседы недостойная. Пока в прицелах охотников поколение родителей. Не воевали они, не голодали... Не богатыри, не мы, а так... Промежуточное звено эволюции, ни на подвиг, ни на выпить не способное. И цены, и урожай. И анекдотец может мелькнуть, но так... Без пафоса. И вторая бутылка под горячее. А что у нас на горячее? А картошечка рассыпчатая с маслицем, заботливо сверху положенным кусочком. И мясо отварное обжаренное или запеченное. И - фирменная закуска - на фоне простенького горячего: запеченная в духовке говядина, морковью нашпигованная. Уносимый слюной язык глотается сразу, не успев укуситься... Академик Павлов. Закон физиологии.
И компот. Как я забыл. С вечера сваренный и сильно охлажденный, от меня с вечера спрятанный предусмотрительно. Чтобы втихаря не выдул. Оттягивающий настигающее, невзирая на обильную закуску, водочное отягощение. И чай после. Из самовара: не баре, но могЕм! С блюдечка, под пирог с вареньем или - аааааа, как это было вкусно - щавелевый пирог. И пирог с ягодами, "в клеточку". И пирожки. С маком.
Странно, что я рос худеньким.
До сих пор не понимаю натюрмортов. Редкое произведение этого жанра может произвести впечатление на мое, испорченное теми столами воображение. Все-таки, хорошо мы тогда плохо жили! И до сих пор я убежден в том, что не важно порой, что приготовлено. Важно - как подать! Законы рекламы работают даже в дружеском застолье... На то они и законы.

глава девятая. пельмени
ivakol1
Пельмени.

- Ооо, какими судьбами? Давайте к столу. У нас пельмени сегодня!...
- Да, нет. Спасибо. Я на минуту.
- Пельмени...
- Да что вы, я сыт... Во!
Полоснул большим пальцем по горлу.
- Да садитесь. Что вы как неродной... Рюмочку?
- Не, завтра на работу...
- Ну, вот те раз... С мороза-то...
- Эх! - махнул рукой. Расстегнул пальто.
- Ну, вас не уговоришь!
Разошлись к ночи.
Мальчик лет пяти, заспанный, вышел из комнаты и удивленно заметил:
-А у дяди отсюда (уровень кадыка) до сюда (рот) еще сорок одна штука влезла!
В детстве смеялся. Отец рассказывал. А сейчас - ну, не смешной анекдот. С пельменями - грустно. Не бывает пельменей много. Домашних. И остановиться, закусывая руколепными домашними пельменями со сметаной рюмку-другую-третью, невозможно совершенно. И сорок штук не количество. Надо еще разобраться. Какие они? Может, они размером с яблоко, как узбекские манты или бурятские позы? А может, мелкие, с чернослив? Таких можно и всю сотню умять. А аппетит, как и положену образцовому гаду, приходит во время еды!
Да ну вас с вашими интернетными анекдотами! И покупными пельменями. Может, и не все зло от них. Но зло. От нашлепанных бездушной машиной не по рецепту, а по ГОСТу. Или, того хуже, по ТУ. Какая разница, кто их придумал: мы или китайцы? Если и там, и там их давно не лепят руками. Было бы о чем спорить...
Да... Мы перестали лепить пельмени. Всей семьей. В субботу. На неделю. Впрок. Параллельно рассказывая сказки младшим. Попутно напевая песни. Проверяя устное домашнее задание у средних. Не отходя от посыпанного мукой стола. Пряча внутрь, с начинкой, секретики, загадывая желания и придумывая выкрутасы закрутки конвертиков из теста. Мы перестали лепить персональные пельмени: для папы, для мамы, для дедушки.... С замочками. С бантиками... Мы разговаривали друг с другом, когда всей семьей лепили их руками. Мы развивали устную речь. Не говоря о мелкой моторике. А нынче, погляди в окно...
Мы перестали брать кусок говядины и кусок свинины ( в идеале - еще и баранины!) и пропускать их через старую, но бойкую, мясорубку, добавляя чеснок, лук и соль с молотым черным перчиком. Мы больше не перемешиваем этот фарш до однородности в эмалированном тазу. Нам некогда взять муку высшего - только высшего - сорта, белей которой лишь девственный свежевыпавший снег. Такой же, как на подоконнике кухни с той стороны разукрашенного морозом стекла, собственноручно вставленного отцом взамен выбитого футбольным мячом аккурат перед холодами. Принести свежих яиц неоткуда: курятника за домом нет уже лет двадцать как. А из "Утконоса" пока привезут... Да и смешивать для пресного пельменного теста муку и яйца с добавлением воды хлопотно. Евроремонт на кухне сделан недавно и дорого. Все угваздаем.
Нам несолидно, дав этому тесту настояться, начать огромной скалкой раскатывать его по столу в тонкие, миллиметровые простыни. Нет той скалки. Как нет уже в доме правильных граненых стаканов, которыми бабушка, будто стремительно выходя в дамки - бац-бац- бац! - вырезала кругляши из этих тестовых простыней, а оставшиеся края слепливала в колобки и снова раскатывала. Да и бабушки уже нет. Мы брезгуем аккуратно, руками, брать липкий фарш, в который, естественно, тоже добавлены яйца и старательно раскладывать по кругляшам. Это долго. Нам некогда, как некогда зайти к ней на кладбище.
Нам, откровенно говоря, просто лень слепливать из кругляшей с начинкой те самые пельмени, выкладывать их штучка к штучке на широкие тарелки, посыпать мукой и до нужного момента запрятывать в морозилку. И доставать по тарелке - другой ежевечерне, когда вся семья собирается. И ссыпать их, замерзшие, в кипящую подсоленную воду и ждать несчастные семь-десять минут - пока идет один мультик - и наливать с бульончиком. И посыпать зеленью. И добавлять сметанки.... И лопать, пытаясь найти пельмень с секретиком, заготовленный собственноручно. И вспоминать, что произошло за день. И что поставили по природоведению. И так всю неделю. Нам это уже не по силам. Мы заняты. Мы работаем по двенадцать часов плюс четыре на дорогу на машине по пробкам или по забитым и давно уже неуютным электричкам. Оставшееся - на сон. Эх, если бы не дурацкая необходимость спать! Мы бы столько еще успели... По работе. Может, я неправильно жиыу, батюшка? Правильно, сын мой. Но зря.
Рушится институт семьи, лишенный фундамента совместного приготовления еды. Нас многое разделяет. Не говоря о гаджетах. Раньше он или он (а чаще вместе) они могли закурить в постели после. Теперь, скорее всего, полезут в смартфоны. И тут же, в статусе, отрефлексируют. Нет, чтоб на ушко.
Вместо кофе мы, проснувшись, проверяем почты. Личную. Рабочую. Запасную.
- Да-да, дорогая, я уже иду. Проверю фэйсбук... Второй аккаунт. О, письмо из Хьюстона! Какие они там молодцы! Фотки выложили.
- Папа... Нарисуй самолет!..
- Не мешай, сын, папа работает. ..
Мы разучились встречаться с друзьями, коллегами и соседями не в ресторане, а за домашним столом, где хозяйка с гордостью мечет на стол... Все живут далеко друг от друга. Куда-то тащиться пол-дня... Там выпить. Потом обратно... Некогда. Созвонимся...
Учимся дистанционно. Дружим в соцсети. Рожаем по почте. Выпиваем по телефону. Поем хором Окуджаву через Атлантику по скайпу. И в этом мире уже нет места домашним пельменям. Они не оцифровываются. Они аналоговые. И требуют неспешности. А ее-то у нас и нет. Мы просто не можем ее себе позволить. Что странно при нынешнем изобилии.
Где все есть.
И пельмени.
И манты.
И позы..
На любой вкус и кошелек.
С любой начинкой.
Фабричные. Среднестатистические.
Каждому своя пачка. Тесто, мясо, соль. По ГОСТу.Технологично.
И такие же анекдоты.

глава восемь (черновая). Курортный роман
ivakol1
Он поднимался от моря вверх. Непривычно неспешно. Почти медленно. Триста метров. Кожа приятно зудела, сигнализируя, что с ульрафиолетом они поладили и от их союза в ней, раскрасневшейся, уже зреет и скоро, в положенный срок, родится новенький бронзовый загар. Внутри плескалась купленная по дороге и почти залпом выпитая (иначе нельзя:ледяное) кружка домашнего вина, в котором теперь, наверное, обреченно плавали пережеванные крошки фундука нового урожая, съеденного в качестве закуски. Третий день на море. Впереди еще десять. Десять дней между свежезавершенным студенчеством и взрослой, уже совсем самостоятельной жизнью. Выпускник. Он шел вверх, к деревянным домикам с верандами, где жили студенты педвуза, которым обломился кусочек профсоюзного счастья. Солнце светило в лицо.
Вниз, по асфальтовой дорожке спускалась Девушка в желтом, в черный горошек, платье-халатике. Полы халатика скромно развевались. Ножки в тапочках ступали изящно. Торопления не было. Только грация. Она приехала всего час назад. И еще не видела моря. Солнечные лучи играли в распущеных волосах. Кожа нежилась.
И сходило благодатное время обеда. Столовка располагалась аккурат на середине дороги. Там они и встретились. Выпускник улыбнулся, галантно пропустил вперед на лестницу, поднялся следом, отворил дверь в запахи....
Стояло кризисное лето девяносто восьмого. Первая половина августа. Последние дни шестирублевого доллара.
На турбазе часового завода преобладали студентки. Педвуз моногамен. Исключений, лишь подтверждающих правило, было еще два. Парашютист и Психолог. И все. И двадцать девчонок от первого до пятого курса. Из них одна - жена Психолога. Тоже психолог. Вот, кстати, и они, тоже с моря, с бумажками на носах, сгоревших в первый день. Невысокие, сутуловатые, смешные. Немного суетливо заботящиеся друг о друге. Трогательные, как пара пенсионеров. У них сегодня день свадьбы. Никто бы не узнал, и не было бы цветов и тостов, если бы непонятная профкомовская причуда не определила их и Выпускника в один трехкроватный номер.
- Не волнуйся. Мы не молодожены. Можно не стесняться, - было первой фразой после рукопожатия при знакомстве
Они скучали по оставленному у родителей на время отдыха ребенку. Выпускник предложил на время совместного проживания усыновить его. Весело согласились.
Сблизились стремительно. Травили вечерами истории из студенческой жизни под легкое, холодное домашнее вино. Толкали и развивали психологические теории. Пели песни. Точнее, пел Выпускник. Они слушали и кивали. Иногда подваливал Парашютист, живший напротив. Он был старше всех. Сильно не студент. Поздний аспирант. Большой, с добродушным детским лицом, он подсаживался в Выпускнику поближе и просил: давай нашу. И затягивал: Попугая с плеча стаааарый боцман, снимиии... На песню стекалась вся веранда и пара соседних. Приносили свое. Разливали. Засиживались заполночь.
В этот вечер засиделись не просто так. Засиделись по поводу. Деревянная свадьба психологов. Они проговорились об этом. Угадайте, кому? Организовались стол и цветы, купленные специально посланным гонцом, юной Первокурсницей, в Лоо, и врученные всем кагалом обалдевшим юбилярам. Сидели долго. Кричали "горько"! Считали разы. Потом пошли гулять. Потом разбрелись. Психологи под шумок исчезли в комнате. Вечер переходил в ночь. Звездную, как в планетарии. Море мурлыкало, мечтательно глядя на желтый клубок луны. Мерцал красноватым спутник. Летучим голландцем скользил по горизонту туристический лайнер. Идущая ему навстречу баржа завистливо гудела на траверзе турбазы. Пляж был пуст. Выпускник целовался с Девушкой в желтом халатике. Усы мешали.
И мелькала на волнорезе тень Первокурсницы, уже давно, то есть третий день, безнадежно влюбленной в Выпускника. Они ее не заметили, а она видела все и ее сердце ревнивым и отчаянным тараном прошибало юную грудную клетку. И плакала она потом до рассвета, сидя за верандой.И они заметили ее, заплаканную, когда возвращались. А она их - нет.
Они гуляли по окрестностям. Облазили все щедрое на достопримечательности побережье. Без шумных автобусных экскурсий с непременным заездом на винный рынок. Без лихих таксистов-экскурсоводов с гортанными именами. Сами, ножками, взявшись за руки... Не торопясь, не расплескивая. Делая паузы на поцелуи и уединения. Везде, где хотелось и не мешали окружающие. К усам привыкла. Дело такое...
Собирали ежевику и купались голышом в вечерней ряби. Пили вино с фундуком и жарили сосиски на пляжной гальке. Смотрели на звезды и заставляли их смущенно гаснуть. Южное лето вело себя попустительски... Соседи по веранде смотрели с завистью. Они и впрямь выглядели красивой парой в этих необязательных и нетребовательных к внешнему виду декорациях.
И трогательно менялись котлетами и макаронами в столовой. Она постилась. Среда, пятница. Ему это казалось экзотичным.
- как же без мяса?
- ну, не совсем же без мяса... Знаешь, какая постная кухня вкусная и сытная?
- Борщ готовить умеешь? -спрашивал он.
- Еще какой...
Она необязательно подставляла губы.
- Тогда непременно женюсь, - говорил он и целовал непременно.
Впрочем, и из общей вечерней жизни они не выбивались. После длинного пляжного дня, состоявщего, в основном, из моря, солнца и фруктов, на веранде вспенивалась жизнь. База не предоставляла культурной программы. Крыша и еда. Развлекали себя сами. Во что-то играли, травили анекдоты и байки. Нормальные, студенческие. О сеесиях и пьянках. Парашютист рассказывал о прыжках на Эльбрус и на северный полюс. О героизме полярников. Выпускник о походах по северу, не выпуская из рук шестиструнки, мужественными аккордами про "кожаные куртки, брошенные на пол " приправляя рассказы про "рваными клочьями низкую облачность и видимость ниже нуля". Девушка в желтом халатике была рядом, звонко подпевала. Он смотрел одобрительно, с хозяйской нежностью. Всем нравилось.
Художница с подругой, страшная и симпатичная. Обе с худграфа, естественно. Рисовали за спасибо портреты всех желаюших. Они сбежали из Москвы от каких-то проблемных романов и активно искали новых проблем на все прикрытое. Впрочем, сами они предпочитали называть проблемы приключениями. И впрямь звучит лучше.
Две подружки с матфака, одна в очках, другая без, но страшно щурившаяся, гадали желающим на картах. Желающих ожидало только трефовое счастье.
Они все приехали из Москвы. Из отдельных квартир, чтобы жить большой коммуналкой.
По очереди бегали за вином на всю компанию к дяде Толе, у которого не было виноградника, но домашнее вино не переводилось. Сомнительное. Но недорогое и холодное. Это было важнее всего. Южное домашнее вино. Это отдельный мир, в котором есть почти аристократические напитки, а есть суррогатное пойло. Есть шедевры, созданные мастерами, с букетом и послевкусием, а есть бурда с икотой и изжогой. Объективного критерия качества нет. Тем более, для туриста. В жаркий день. Стереотип плюс температура напитка помноженные на цену формируют устойчивый спрос. Главное, в меру и не солнце. Остальное - по вкусу. И фруктиком закушать. Или орешками. Или чурчхелой. Или поцелуем.
Вино сближало. Веранда играла в шарады и сломанный телефон. В "верю-не верю" и "Мой правый сосед". В мафию и в "Крокодила". Придумывали праздники и День Нептуна. Почти с кремлевским размахом отметили день рождения Леночки с физфака. Цветы, подарки. И пели:"Лена, золотая, хоть взгляните!..". А она сидела во главе стола, красная от смущения и загара, на котором белели ацикловиром губы. Слабосанитарные условия турбазы покровительствовали герпесам и прочей дряни.
Не танцевали только. Это и печалило юных барышень. Все бы хорошо. Это было время, когда большие кассетные магнитофоны га плече уже вышли из употребления, а айпадов еще не повилось. Маленький гаджет не мог нарушить гармонии простого человеческого общения. Девочки были молоды. Им хотелось движения. И мальчиков. Одним, ничем на первый взгляд не выделявшимся вечером, все девичье население веранды вдруг сначала неожиданно создало в неурочный час очередь в душе, а затем начало стремительно краситься, причесываться, накручиваться и вообще стремительно изменяться. К лучшему.
Парашютист приуныл. Психологи предвкушали тихий семейный вечер на веранде. Выпускник тренькал что-то, всем видом демонстрируя безразличие к тому факту, что Девушка в желтом халатике активно включилась в общие приготовления. Выпускник не умел танцевать. И не любил конкурентных танцплощадок.
Да-да, он безответственно отпустил ее в стайке желающих потанцевать стрекоз на дискотеку в соседнем поселке, в трех километрах по рельсам от турбазы. И не пошел провожать. Лишь предупредил, что после 11 начнет волноваться. Предупредил всех. Сурово. Как командир роты, отпуская салаг в увольнение в город. И стайка ушла, семеня на каблуках по шпалам.
Они не вернулись в контрольное время. И Выпускник потопал по шпалам навстречу, прихватив с собой Психолога. Парашютист уже спал в обнимку с героизмом. У дискотеки на открытой площадке кафе стояли разочарованные и напуганные студентки. Девушка в желтом была среди них. Хоть тут слава богу. Сразу обрушился на стрекоз:
- Че стоим? Кого ждем? Мы, между прочим, на иголках там...
Навстречу выбежала Первокурсница.
- Наших девочек не пускают.
- Кто? Кого не пускают?
- Художницу с подругой.
Судя по всему, на этот раз поиск приключений удался.
- Ждите нас у дороги.
Кого нас? Он поднялся по ступеням. Долбили по ушам "Руки вверх".. На танцплощадке было пусто. Полночь. Нетрезвые, но вменяемые, подружки с худграфа сидели за накрытым в приморском стиле столиком в углу открытой танцплощадки в компании несколько персонажей понятного типа. Явно невысокого полета бизнесмен, выбившийся из хулиганов.занимавшихся спортом. И до серьезных дел не дошедший. Но уже начавший полнеть. Подружкам явно хотелось домой. Но новые знакомые не менее явно ожидали продолжения полученных в танце авансов. Выпускник напрягся. Выдохнул. Конфликта не хотелось.
- Здравствуйте. Приятного аппетита. Это наши девчонки. Им пора домой. Хорошо?
Они хохотнули.
-Что, все твои? Серьезный мужик пришел. Садись.
- Спасибо, мы лучше домой...
Главный. Собственно, остальные были как бы при нем. Кунаки.
- Куда домой? Э, ты что? Так нельзя у нас. Садись. Говорю, садись. Выпей.
Водка в рюмку.
- Да я...
В спину легонько толкнули. Будь по вашему. Сел.
- Давай за знакомство. Для начала.
Опрокинул водку в рот, предварительно сложив губы створками моллюска. Вдохнул. Подцепил вилкой кусочек бастурмы, кинул в рот. И зеленый стручок перца вслед. Выдохнул остро. Шмыгнул носом.
- Чего не пьешь?
Выпускник выпил. Водка теплая. Надо закусывать. Наскоро пережеванный пищевой комок из кубика брынзы и дольки помидора медленным лифтом спустился по пищеводу. Желудок недовольно заурчал.
- Меня зовут Ерджаник. Знаешь, что значит?
Выпускник покачал головой.
- Красивый мужчина Значит. А эти нос воротят.Плохо воспитываешь.
- Может, не нравишься? Так бывает.
- Э, у тебя бывает. У меня нет. Всем нравлюсь, а этим курицам нет? А ктотим должен нравиться? Ты, что ли?
- Зачем я?
- Нет, ты скажи. Может, они тебе нравятся? Тогда зачем их сюда пустил?
- Они сами пошли. Я проверить, что с ними, зашел.
- Ты у них смотрящий что ли? - кунаки заржали.
- Нет, просто не хочу, чтобы кому-то было плохо.
- Это хорошо. Плохо никому не надо.
Налил еще. Чокнулся со стоящей рюмкой. Подмигнул. Повторил процесс от губ моллюском до шмыга носом. Подцепил вилкой перчик. Уронил на тарелку. Выругался на официантку:
- как ты порезала? Как я это солить буду?
Переключился на Выпускника.
- Ничего не могут. Всему учить надо. Ну, а ты кто?
- Я.
Назвал имя.
- они тебе кто?
Кивнул на мелко дрожащих на ветру в своих легких платьицах девиц.
- просто девушки. Из нашего института. Я за них отвечаю.
- ну, вот и ответь. Они с моими друзьями тут мутят, а потом сваливают? Как так?
-глупые они. Пусть идут.
Ерджаник налил по третьей.
-'откуда сам? - делово разрезал огурец вдоль на две длинные половинки. Подал. Посолили. Хрустнули.
- Из Москвы.
- Вот скажи, если я в Москву приеду. Ты меня как будешь называть?
- В зависимости от ситуации..
- Не п...... Ты меня будешь черным звать. Лицом кавказской национальности будешь звать, да?
Интонация свербила чем-то до боли знакомым. Каюм в исполнении младшего Райкина в "Своем среди чужих". Помните, когда он истерит в камышах?
- Нет
- что нет.
- не буду. Зачем?
- Ну, да... Не будешь... Будешь. И там мне к девушке не подойди - сразу разоретесь. А здесь я хозяин. Мы здесь жили всегда. У нас если так одета - с ней все можно... Я свою жену никуда так не пущу. И сестру. А ты пускаешь...
Подумал. Налил.
-ладно, пусть валят.
Девицы поспешили вниз. Краем глаза Выпускник видел, что они спустились и вместе со всеми рванули к трассе.
- Будем.
Вздрогнули. Дальше разговор шел обо всем и ни о чем. Подали мясо на косточке, кисловато маринованное, но мягкое. Ерджаник подливал. Теплая водка в коктейльной смеси с августовской ночью делали свое южное дело. Пьянели оба. Вторая бутылка упала со стола. Покрутилась на месте как при игре в бутылочку и, поняв бесперспективность игры, обиженно укатилась. Кунаки растворились в ночи. На веранде больше никого не было. Ерджаник, тяжело - брюшко мешало - дыша, говорил:
- Вот вы, русские, почему вымрете? А вы вымрете. Прости. Знаю. Много вас. Очень много. Вы корней не видите. Ногами не врастаете. Своих не любите. Я армянин. Шарля Азнавура знаешь? Он армянин. И я приеду в любой город, в любую страну. Меня встретят армяне. Как родного. В Чикаго приеду. Знаешь? Примут. В Париж приеду. Знаешь? Меня встретят армяне. А тебя кто встретит?
- Армяне? - попытался пошутить
- Э, шутишь... Никто тебя не встретит. Никому не нужен. И мне не нужен. Иди на... И девок своих забирай.
Ок.
- я пошел
А вот и нет. Ноги слушались. Но вот кого? Встал.
- Стой!
Он налил еще. Тоже поднялся. Засмеялся.
- Нельзя так расставаться. Вдруг встретимся... Мало ли чо?.. Надо друзьями расставаться.Прости, если чо... Давай...
Не лезло. Голова работала, а желудок опасливо скулил. Последняя рюмка не проглотилась до конца, застряв на уровне связок. И запросилась обратно. Не пустил. Как у него это получилось?
Ерджаник кинул водку внутрь. Закрыл глаза.
И плюхнулся на стул. И неожиданно захрапел. Тоненько, присвистом.
Выпускник кивнул. Сделал неопределенный жест рукой. Встал. Горизонт дрогнул, начал заваливаться. Нет. Удержался. Пошел к лестнице. Спустился, держась за перила. Кунаки курили внизу. При появлении оживились.
- Как он там? Готов?
- Нормуль. Пакуйте.
- ну, бывай...
Кивнул. Проглотил спазм. Обошлись без рукопожатий. Хорошие ребята
Мутило.
Девчонки и Психолог, замерзшие и напряженные, ждали у поворота на трассу. Не доходя до них, свернул в сторону. Наклонился. Стошнило. Отдышался. Полегчало. Вытер испарину. Вернулся к морю. Умылся. Прополоскал рот... Отпустило.
- Какого черта вы тут торчите?
- Ты же сказал ждите нас...
- А если бы я утром пришел?..
Долго шли, растянувшись, по шоссе. Ловить машину для пятнадцати барышень в три ночи было бессмысленно. Три километра по железке туда обернулись пятью по шоссе обратно.
Он держал ее за руку. Рука была теплой и спокойной. Она чему-то улыбалась вполгуб. Ему было плоховато, но он держался. А она позволяла ему думать, что это он ее ведет.
На полдороги он остановился. Обнял.
- Никуда больше одну не отпущу...
Прижалась.
- Не отпускай...
Потом было утро. И среда. И снова обмен. Котлетки на салатик...
Потом разъехались.
Больше она его никогда не увидела. Он оставил телефон. Она не позвонила.
Выпускника в Москве ждала подруга. Просто не получилось поехать вместе.
Такая история.
Вероятно, по очевидной концепции, она тоже должна была оказаться замужем. Читатель любит, чтобы поострее.
Но это не так. Это же почти правдивый рассказ.
Присочинил я чуть-чуть...
Они поженились три месяца спустя...
Собственно, все.

Глава седьмая. Еврейское счастье.
ivakol1
Его звали Феликс. Он вел физику. И мечтал стать раввином. Нормальное, я бы сказал, распространенное явление. Плох тот физик, который не мечтает... Он был невысок и худ. С вечно черными впалыми щеками и кругами под глазами. Наверное, от ночного штудирования торы. Или сочинений Фарадея? Или и того, и другого попеременно? Он любил подсесть за столом в школьной столовой и, уронив голову в кипе на сцепленные в пальцах руки, начать тихий, минорный плач. Глаза при этом были мечтательно стеклянны.
- Ваня, вы знаете, Ваня... Вы знаете. Вы меня понимаете, я знаю, вы понимаете, о чем я? Мне вчера вдруг почему-то захотелось в Цюрих (он говорил "цьюрихь"). Когда я шел по улице, мне вдруг... Вы слышите, Ваня? Вы знаете, почему? Не говорите - вы точно знаете! Мне хотелось идти по улице и вдыхать запах женского парфюма, а не бензина. Вы понимаете, Ваня?
Я понимал. И в Цюрих хотелось. Не за этим. Неважно уже, за чем. Просто в Цюрих. Хоть по ленинским местам.
Но говорил он так, что я чувствовал себя виноватым в этом его противоречии. Хотелось достать из кармана билет и подарить ему... Или оставить себе.
Он умел вкусно мечтать. Это умение дорогого стоит. Особенно для человека, знающего как эту мечту материализовать или конвертировать. Заражать мечтой окружающих. Достигать. Чтобы потом мериться достижениями.
Мужики не могут не мериться друг с другом. Хоть чем. Гендерная особенность. Недостача хромосомы.Ущербность.
В любой мужской компании регулярно возникает разговор под девизом "а вот я...". Неважно о чем. Сколько выпил однажды, с какой познакомился, куда попал, где служил и так далее. Один приятель - не врач- как-то попытался поставить точку в долгом разговоре под девизом "а вот я работал..." фразой:
- А когда я работал в женской консультации...
Вражеские пушки смолкли, забелело что-то над окопами.
- ... Главным женским консультантом.. .
И брезгливо оглядел поле битвы в подзорную трубу. Все были повержены. Раненые постанывали. Каркало воронье. Богиня победы присела рядом с ним и возложила длань на его печо.
- А вот когда я работал в еврейской женской школе...- начал я робко. И неразборчивая в связях Ника развела руками и пересела на мое колено. Прости, друг... Круче звучало бы только: когда я служил в монастыре... Женском.
И что характерно: чистая правда. Как и все, о чем дальше пойдет речь.
Вообще год тогда задался. Три предложения преподавать последовали одно за другим. В мусульманскую - мужскую - гимназию и в еврейскую - женскую школу. И в православную гимназию. Смешанную. До кучи. Кого-то наверху видно, задолбал мой агностицизм и за меня взялись. Я не спорил. Принял все три предложения. Бог не играет в кости. Школы небольшие. Уроков - везде по полставки. Уложилось в график. Молод был. Энергии много.
Потом знакомые потешались: а ты мол, бороду каждый день под конфессии равняешь, под корпоративный стиль, мол?... Ну-ну.
Про каждую из них, как и про другие школы, где мне приходилось работать, можно рассказать десятки историй. Но та школа - пусть она останется безымянной - абсолютный рекордсмен по впечатлениям. Все два с половиной года, проведенные там (по-совместительству, конечно), я планировал написать роман или цикл рассказов в стиле Бабеля или Жванецкого. Старательно записывал все, что вызывало улыбку. Не успевал. Улыбало практически все. Многое не передашь в письменной речи. Разговоры, обороты, словечки еще можно попытася воспроизвести с помощью букв. Но этот говор, эти обертона, эти интонации... Только нотами. Вероятно, я и ушел посреди учебного года по сравнительно веской формальной причине, которая просто вступила в конфликт с привычным ошущением забавности происходящего.
И встретились случайно. И разошлись внезапно. С той школой было похоже на курортный роман с экзотической женщиной с продолжением в Москве. Сначала все страстно, потом интересно, потом привыкаешь, потом не соскочишь. И вдруг достало. Нам надо прекратить наши отношения. У нас нет будущего. Послевкусие остается.
- У нас кормят, - завлекала при знакомстве завуч. Аргумент, наверное. Людям, для которых мир разделен на кошерный и некошерный, это важно. Кормили, наверное, правильно. Но катастрофически невкусно. Не нравится - не ешь. Но не есть совсем было нельзя. Уроков много, отдача приличная. Можно язву заработать. Через день селедка. Я работал там полтора дня в неделю. И раз в неделю оставался голодным. Селедка - единственное исключение из моей всеядности. На дух не переношу. Не знаю, почему.
Мелькали забавные такие, кустарного происхождения блюда (хотя, любое блюдо изначально кустарно, наверное). Помнится салатик из горошка с соленым огурцом и лучком, политый маслом. К отварной картошечке и ей же, но с морковью - ах, как неплохо. Или рыбка маринованная. Мама дома делает лучше, но тоже! Оцените оборот речи: нахватался!
На стене висел список кошерных продуктов, из которого я, с удивлением узнал, что вся водка, кроме "Посольской", кошерна. Духовно обогатился. Зачем еще ходить в школу? За этим самым.
На кухне работали преимущественно русские. Помимо них, я был чуть ли не единственным не евреем. Надо заметить, мне многое дозволялось. Я имею в виду вольности. Я мог себе позволить пошутить на грани... Другого бы за подобное выставили сразу
- Вы для нас - как по русски? - знак качества, - говорила хозяйка, бельгийская еврейка с тяжелым акцентом и взглядом, - мы вас ценим.
Никаким знаком качества я тогда еще не был. Накаркала.
Девчонки от восьми до семнадцати, со всей страны, от Калининграда до Владивостока, жили на казарменном положении, в общаге. Нравы там царили, судя по их разговорам, лютые. Мораль блюли специально натасканные воспитательницы. Краситься, носить украшения или, скажем, джинсы было строго-настрого. Ни-ни! А им хотелось. Всем этим Голдам, Сарам, Эсфирям, Малкам, Ханнам-Рахилям в классном журнале и в общении, а на самом деле Ленам, Машам, Ольгам, Светам, Илонам. По паспорту. И возникал бунт, выражавшийся, например, в самоволках на дискотеки или в кино. С последующей выволочкой и наказаниями. От общественного порицания до принудительных работ. В общем, просвещенное позднее средневековье. А они, молодые, сумасшедшие, красивые, хотели... молодости, сумасшествия, красоты. Как-то на перемене, в минуту кажущего состоявшимся педагогического контакта с ученицами, я поинтересовался, чего они хотят после школы.
Девушка из Биробиджана, Мейра, самая главная оторва в десятом классе, которой мой экономическая и социальная география была до того самого Биробиджана, из которого она - как ей казалось - вырвалась, чтобы попасть в весьма недемократичные условия школы, даже перестала жевать запрещенную, кстати, правилами жвачку. И выдала совершенно серьезно:
- Счастья хочется. Не поверите. Простого... Женского.
Девицы заржали. А Мейра, спохватившись, что вышла из образа, озорно взблеснула огромными глазами и добавила, заливаясь местечковым смехом:
- ...Еврейского...
Потом она исчезла. Оказалось, в очередной раз сбежав, познакомилась с мальчиком и имела отчаянную глупость об этом рассказать. Он не был евреем. В его случае это оказалось не виной, а бедой. Причем ее. Девушке поставили на вид. Жестоко и бескомпромиссно. Наказали. Она сбежала. Уж не знаю в подробностях, что стряслось. Но в школе она больше не появлялась. Девчонки шушукались втихаря. Тему табуировали. Это случилось перед самым моим уходом.
На самом деле с ними было интересно. Десятиклассницы, уже вполне себе молодые барышни, собранные со всех подмышек географии России как бы учились быть настоящими еврейскими девушками. Провинциальные, шумные, горластые, дремучие как леса Родины, они воспринимали преподносимые им азбучные истины с удивлением пятилетнего ребенка. Собственно, географии их учить не надо было. Из нужно было тянуть до максимально возможного общекультурного уровня Не противореча Торе. Тора лежала на каждом столе в каждом классе. Все серьезно. Справа налево. За Моисеем шагоом марш!
- Вот у вас же есть заповеди? - спрашиваю, пытаясь объяснить что такое религия (Кому?!).
- Ой, - говорят, - есть. Аж 613 штук.
- И все, - ужасаюсь,- нужно выучить?
- Да вам большинство и не обязательно. Для женщин больше.
- Почему 613? - я не мог успокоиться. Я познавал мир.
- А вы не знаете? - они подозревали во мне провокатора. Но это я понял гораздо позже.
- Это священное число. 365 дней в году и 248 частей в организме человека. А еще столько зернышек в гранате.
Я прилетел домой, отобрал у беременной жены гранат, сел и начал считать. В конце первой сотни я сбился и понял, что и тут они нас дурят. Уж про гранат-то точно.
Что возьмешь с троечниц? Но так бы я об этом вообще не знал. Просто не задумывался бы. Как и они о причинах возникновения ветра. Просто дует и все. Иногда среди девчонок попадались звездочки, интеллектуально явно сильно опережавшие одноклассниц. Это, как правило, были девочки московские, живущие дома, пришедшие из других школ по какому-то религиозному помутнению родителей и просто до этого больше учившиеся наукам, а не основам иудаизма и для которых домашка была понятнее, чем вечерняя молитва. Или очередной праздник. Праздников было так много, что, бывало, не учились неделями. Если бы Владимир Красно Солнышко выбрал для Руси не христианство, а иудаизм - экономики России не существовало бы. В наших широтах столько праздников смерти подобны.... Даже если не пить.
В один прекрасный день в школе появились мальчики. Сначала взяли несколько в среднее звено. В основном, кавказские евреи. Они тут же разделились на два землячества: северокавказское и закавказское. Второе, где преобладали грузинские евреи, в основном состояло из детей из интеллегентных семей, в разное время сваливших из Тбилиси от тамошних несуразиц и осевших в Москве. Первое составляли горские ребята, зачастую запущенные во всех отношениях, признававшие только силу. Их можно было покорить силой (временно) или удивить и покорить этим (навсегда). Диафильм производил на них впечатление, сопоставимое с эффектом первого кинопоказа братьев Люмьер. Они потешались над внешностью монголоидов или негроидов в учебнике. Не то что толерантность, но просто нормы приличия были незнакомы этим детям гор. Подкупало в них одно: искренность. Они не умели притворяться.
- Учител (как "сол" и "фасол" - пишем мягкий знак!), - говорил один, - ты хороший мужик.
Это не было грубостью, фамильярностью, хамством. Что вы! Высшая похвала и выражение уважения и восхищения. Просто иначе они не умели. Незадолго до моего ухода хозяйка школы договорилась еще с какой-то сионистской организацией для мальчиков о том, что они будут посещать наши уроки по общеобразовательным предметам. К нам привозили автобус стриженых подростков в кипах, манерами напоминавших малолетних беспризорников, под управлением спортивного вида воспитателей, которые присутствовали на уроках и решали все дисциплинарные проблемы. Просто и доступно для понимания воспитанников. Хрясь! Кипа в одну сторону, воспитанник в другую. Порядок. Так что, к концу нашего сотрудничества, школа была уже смешанной. Да и не столько школа это была. Попытка ковчега. Если коротко сформулировать идеологию: мы избранный наро, живущий в чужой стране, во враждебном окружении. А иначе зачем колючая проволока на заборе? Каждый год 20 апреля - традиционный день активизации правых и коричневых - школа переходила на осадное положение. Чего-либо серьезного я не наблюдал, но, наверное, им было чего бояться.
Хорошая школа славится директором, а держится на завуче. Почти непреложный факт. Каков директор - так и гремит школа. Кавов завуч - так она и работает. Лина Моисеевна решала любые проблемы с напором бандерши с Молдаванки:
- Ой, я вам сейчас скажу!
И - ракетно-бомбовый удар из аргументов и эмоций. Спасайся, кто может. Сама она была неплохим биологом. Сомнительной религиозности. Какие душевные метания толкнули ее объятия той школы, да еще и вместе с мужем - открытый вопрос истории иудаизма. Но все работало! Процесс шел.
Едем в музей. Нужна машина.
- Так. Спокойно, Ваня (будто я нервничал?)! Сейчас решим. Тооооолик!
На раскатистый крик появился Толик, жлобистого характера мужичок из Житомира, слегка мелкоуголовного вида, в кепарике поверх кипы, сутулый, со спичкой в зубах. Руки были вечно в карманах. Не знаю, как он рулил. Автобус под его управлением исполнял "Шторм" Вивальди. Укачивало всех. Он пожимал плечами: Не, ну по этому городу неудачно ездить...
- И куда теперь поедем?
Я был убежден, что говор этот - изобретение артистов оригинального жанра. Нет! Так говорят!
- В музей.
- Это где? Не, ты мне на карте покажи...
Показываю. Хмыкает.
- Чей-то? Улица? Проспект? Не, я тут без Штурмана по этой карте не разберусь
Завуч реагирует мгновенно:
-Возьми Штурмана. Я разрешаю.
Лев Иосифович Штурман служил в школе завхозом. Взращенный и выпестованный совковым дефицитом и нищетой девяностых, он даже выдыхал аккуратно, экономя углекислый газ. Если перегорит лампочка - вы обречены работать при свечах. Если, конечно, принесете свечи.
- Ну, где я вам народю лампочек? Нежней надо. И выключатель берегите. Хлипкый...
- Какой мел? Зачем вам мел? И ошибок налепите, и доску запачкаете...
- Каша кашей, но крупу-то че переводить? Пожиже. Легче проходит. Желудку полезно и зубы целей...
Собрание его перлов мудрости бы посоперничать с цитатником Мао Цзе Дуна.
Пересказывать все - долго. Как и описывать все, там происходившее. Да даже самого интересного и забавного хватило бы Жванецкому на сборник рассказов. Может, я и зря в свое время не написал повестушку. Эх, упустил шанс входа в большую литературу! Как Лея, редактор школьной газеты, в просторечии - Леечка. Меньше, чем на принцессу из "Звездных войн" она была похожа только на садовую лейку. Если люди произошли от обезьян - с чем руководство школы, разумеется, было совершенно не согласно - то она, вполне идеологически правильно, вела свой род от доброго печального пуделя. Она жила на два дома, на две страны. Искренне любила обе. Занималась переводами с иврита и обратно. Подобно Габи из "Семнадцати мгновений", в своем уголке в учительской, что-то все время писала, изредка поднимая на окружающих взгляд, рассеянный, как склероз. Часто разговаривала по телефону:
- нет-нет. Так печатать нельзя...старый боров Исаак полез на дерево? Да вы что? Ну, не знаю, как... Напишите, старый козел Исаак. Что, почему? А вы не знаете?.. Некошерно...
Или:
- Ну уже сколько можно про ортодоксов? Что там писать... Тема скушана еще при царе Давиде. С аппетитом. Что? При царе Давиде. Да - ви- де! Да давно! Нету ее. Все.
Или:
-Поздравьте от меня тетю Розу. Да-да. Передайте ей тысячу поцелуев. Да-да, тысячу поздравлений и поцелуев, пусть она сама себе сделает. Она знает, как!
Или:
- Будете в Иерусалиме, передавайте привет Русечке и Цилечке. Да, и не кушайте фалафель в старом городе слева за Яффскими Воротами.
Кушайте… Ключевое слово. Воспитанницы школы не голодали, но и не были избалованы. Соблюдение постов не предполагает гурманства. Девчонка из Владивостока, Сара (не помню настоящее имя), полноватая, краснощекая, вечно хотела есть. На уроке могло зажурчать в животе. Над ней смеялись. На каникулы она улетала домой, на другой конец страны, к папе - моряку. Первый урок после каникул. Подходит, потупив глазки:
-Иван.. .
Да, надо пояснить: в школе не использовались отчества. Удобно. Очень экономит время урока. И обращение тамошних барышень напоминало обращение царевны-лебедь из фильма "После дождичка в четверг" к главному герою. Так, хрустально, коротко, по нисходящей: о, Иванннннн...
- Приходите к нам сегодня в общагу. (хлоп глазами) Я икру привезла. (хлоп-хлоп) Красную. Целую банку пятилитровую! (хлоп-хлоп-хлоп) Папа сам делает! Ложку съешь.
И сглотнула. Некрасиво, но аппетитно.
Икра для меня не тот деликатес, ради которого нужно идти в женское общежитие. Да и вообще как-то... Деликатно отказываюсь. На следующий день пол-класса нет на уроках. Икра за десять часов полета и целые сутки в тепле общаги икра подпортилась. Но они съели ее. Всю! Слава богу (уж, не знаю, какому), всего лишь отравление. Не могли не съесть. Растущие организмы требовали белка.
Звонок с урока.
- Открываем дневники. ..
Полные мольбы глазищи:
- Иван, сегодня цимес… Все ж сожрут мелкие…
Отпускаю без домашки. Цимес – это аргумент. Что такое цимес? В переводе – вкус, смак, смысл. И еще такой гарнир.Раз или два (в праздники) эту вкуснятинку готовили. Там все просто. Морковь ромбиками. Подсолив и сдобрив маслом (растительным) тушите. Потом туда же - картошки, тоже ромбиками. А на финальном этапе, когда все картошка размягчится, бросаете чернослив и изюм, мелкий, черный. "Как глазки младенца" добавляла повариха (наглухо не помню имя). Дальше щедро приправляете сахаром. Можно чуть корички. Через четверть часа пробуете цимес. Такая штука! Хошь с мясом, хошь так!
Если у школьных поварих получалось вкусно, - думал я, - как же клево готовят они эту штуку там, в далеких Палестина, где чернослив с изюмом местные?..
Я ушел посреди года. Красиво было бы с точки зрения драматургической написать, что из-за той истории с несчастной любовью. Да еще и себя впутать. Или что из педагогического протеста - было бы пафоснее. Но нет. Все прозаичнее. Не цимес, но я же обещал правду. Уход учителя посреди года - не самая хорошая история. Единственный раз я так поступил из мелочного, наверное, желания наказать хозяйку за непорядочность. Наказал детей и завуча. Стыжусь. Но, справедливости ради, не я один в ответе. С Линой Моисеевной столкнулись пару лет спустя в другой школе, куда я приехал мастер-класс проводить, а она трудилась там биологом. Мы даже расцеловались. Спонтанно, а значит, искренне. На вопрос, почему рассталась с еврейской школой, ответила уклончиво.
А в Израиле я все-таки оказался. Немного спустя. Жаркой зимой.
И вспомнил предупредупреждение Леечки про фалафель. Это такой фаст-фуд: пита, а в ней мясные, прошу прощения у присутствующих дам, шарики. И мы не пошли с женой в кафе слева от Яффских ворот. Пошли направо. Там фалафель тоже так себе. Может, она вообще такая?
И хумус в ресторане в Тель-Авиве не поразил. Не тот цимес. Цимес, кстати, тоже не тот.
Но это не важно. Христос знал, где родиться. Хорошая земля. И люди хорошие. Жаль, что воюют. Бесконечно.
Девчонки разлетелись по миру. Некоторые иногда пишут. Судя по их письмам и прочим источникам в соцсетях, они нашли счастье. Не знаю, насколько оно еврейское.
Интересно, стал ли Феликс раввином?

Глава шестая. Узо, мастика...
ivakol1
"Когда услышал слово «авокадо» впервые, в детстве... нет, когда прочел его — наверно, у Хэмингуэя (или Ремарка? или у Майн Рида? — уже не помню), — в общем, с тех вот пор я представлял тропическую синь, и пальмы над ленивым океаном,и девушку в шезлонге, и себя у загорелых ног, печально и неторопливо пьющего кальвáдос (а может, кальвадóс). Я представлял у кромки гор немыслимый рассвет и черно-белого официанта, несущего сочащийся продукт экватора — нарезанный на дольки, нежнейший, бесподобный авокадо.."
Сейчас кто-то закричит: это шендеровичевская "баллада об авокадо"! Плагиат... Успокойтесь.
Во-первых, приятно иметь дело с начитанным читателем. Во-вторых, значит, дальше вы знаете и образ будет понятен. Ну, и наконец, что делать, если идеальная первая строка для рассказа уже написана. Тем более известным, уважаемым писателем. Я ж честно ссылаюсь. В конце- концов, постмодернист я. Имею, значит, право. Но дальше - все мое, кроме алфавита.
В середине восьмидесятых я зачитывался книжками про войну и про разведку. Можно снисходительно улыбнуться слабостям подросткового возраста. Что характерно, я и сейчас с удовольствием кое-что перечитываю. Среди них, хошь не хошь, а литература встречается. И сортовая, знаете ли. Владимир Богомолов со своим "Моментом истины". Юлиан Семенов со своей штирлицианой... Очарование "Семнадцати мгновений весны".... Что же было до и что же будет дальше с нашим штандартенфюрером? Как раз началась публикация "Экспансий". Штирлиц в Испании и Латинской Америке. На мой взгляд, одно из худших произведений из всего цикла. Во-первых, затянуто. Во-вторых, в них, писавшихся и издававшихся на протяжении нескольких лет, от Брежнева до Горбачева, идеологическая линия, а точнее, кривая ее кульбитов, считывалась на раз. В первом романе Максим Максимыч на грани отчаяния хлещет через страницу. Во втором или в третьем ему, профессиональному большевику, претит запах алкоголя... В стране началась антиалкогольная кампания. И мудрый, тонкий Штирлиц чувствует это сквозь годы, отделяющие его от читателя восьмидесятых. И пропедевтически готовит читателя к пониманию политики партии.
Но пока герои книг про видимый и невидимый фронт пьют загадочные напитки. В основном, естественно, на вражеской земле. Понятно, не чтобы напиваться, а чтобы соответствовать облику врага, с которым приходится бороться изнутри. Его же оружием. Алкоголем. Как начали герои Бондарчука в "Судьбе человека" и Кадочникова в "Подвиге разведчика" так и понеслось. Русские после второй не закусывают... Виски и бренди, шартрезы и текилы - мир загадочных слов. В реальности вокруг пили водку, изредка коньяк. Плодовые какие-то вина и шампанское на Новый год. Пиво после бани. А тут... Айнциан, арманьяк, граппа. Абсент, наконец.
В каком-то романе герои пьют узо. Вкусно пьют. Три волшебные буквы сопровождали меня, бередя воображение, до начала нулевых. Но как-то наши пути с эти напитком не пересекались. Он сам по себе, я сам.
В "Экспансии" Штирлиц пьет тинто. Андалузское. Холодное. Тоже хотелось! Оно пришло на полки магазинов в 90-е и этот миф рухнул. Дешевое винишко. Да и остальные перечисленные напитки попробовались мало-помалу.. А вот узо...
Теперь вы понимаете, почему я начал с Шендеровича? Что-то мешало нам столкнуться с этим напитком лицом к лицу на пляже на закате... И как-то навести справки о том, что он собой представляет, было страшно. Вдруг, дрянь... Обидно.
Узо представлялось напитком мужским. Еще бы: его пил наш разведчик. Или его враг? Но тоже мужик. Да и не мог быть не мужским напиток-тезка знаменитого израильского автомата.
Лето. Нулевые. Отдых в Болгарии. Погодите завидовать. С семьей. Включая маленького ребенка. Кто знает - поймет. Это тяжелый, неоплачиваемый, рабский труд.
Если не повезло с женой...
Мне повезло.
И она, понимая, что, если я не получу тарелку супа днем (не просто абстрактной еды, а именно тарелку супа - так уж воспитан с детства мой, в остальном не очень капризный организм), то отдыхать ей придется уже с двумя детьми. Ибо я буду раздражителен и ноющ, как гастрит. И она отпускала меня днем - в жару ни она, ни ребенок есть не хотят - в какой-нибудь ближайший общепит за горячим. А сама с тогда еще совсем мелкой дочерью оставалась брязгаться в бассейне или в море.
Ну, надо заметить, супчик летом в жару в Европе не всегда и не везде можно найти. Тем более - по вкусу. Это в России мы привыкли, что в "жидкости - в ей вся сила", как говорил бессмертный физрук из бессмертного же фильма "Добро пожаловать". Или опять же "война войной, а обед - по расписанию". Почему не завтрак, не ужин? Потому что обед, с его непременным первым блюдом - от борща до тюри - это святое. И поэтому в России приглашали всегда не на ужин, как там, у них, а на обед.
Обед - это показательное выступление хозяйки. Это ее парад 7 ноября сорок первого перед заснеженным мавзолеем. Это ее выход на красную дорожку. Это ее смертельный номер под куполом. Это ее лебединая песня. Поэтому отказать в приходе на обед - моветон. А не оценить или, упаси бог, не попробовать что-то со стола - вина страшнее вины командарма Павлова. И кара за это адекватная - забвение с отлучением от стола навсегда.
Умение вкусно есть в России не менее важно, чем на Востоке.
Умение есть вкусно в рамках приличия - искусство. Не побоюсь этого слова - боевое. Сколько прекрасных женщин пали жертвами проходимцев или просто рохлей,сбрасывая со счетов обоснованные сомнения в момент кормления оного ничтожества рассольником. Сколько вляпалось в мучительное тёщинствование мудрых мам, чья бдительность не вынесла испытания молодецким треском за ушами.
А потому учитесь вкусно есть, мальчишки! Это серьезное конкурентное преимущество!
Но помните, что вкусно готовящая жена, а тем более тёща, может оказаться слабой компенсацией всему, что вы пропустите при оценке перспектив, увлеченные поглощением борща с пампушками. Так вот - суп. Борщ, уха - блюда первые, но не суп. Настоящие, конечно, борщ и уха. В которых ложка стоит. Суп же по определению - половина воды, жидкости то есть. Щи - промежуточное звено. То, что в Турции на олл инклюзив дают - вообще не суп. То, что мне принесли в тот день в болгарском кафе - из рассказа Задорнова про воду для мытья рук после омаров. Помните? Но я как-то не огорчился по этому поводу. Просто в этот же момент случилась встреча... Та самая. Пусть не на пляже. Далеко ли? Пусть не на закате. Потерпим. Главное, вот...
Официантка такая, со следами мощного профессионального опыта на всех выступающих (что гы, я имею в виду щеки) - деталях, тут же подала сложенное меню, которое открылось произвольно на странице, в центре которой я выхватил взглядом три заветные буквы..Узо. . И стоит какую-то ерунду. Спрашиваю. Она отрицательно качает головой, что у болгар означает "есть".
- Узо! - выдыхаю, - и суп какой-нибудь.
- Луковый французский подойдет?
Киваю.
- Нет? -переспрашивает удивленно.
Тьфу ты, черти нерусские. Отрицательно мотаю головой как уставшая от ярма лошадь, что по-болгарски означает: да, да, да...
В общем, приносит стакан. Граненый, кстати. Мутная жидкость. Ледяная. Нюхаю. Боже, что-то из детства. Секунда - и пронзает догадка: бронхолитин!
- Узо?- с сомнением спрашиваю. Качает головой согласно. И супчик такой же. Мутноватый. Но горячий. И в центре луковица - брр! - вареная.Хлопаю стакан. Фффуууу, гадость... Анисовая водка. Захлебываю супчиком. И что бы вы думали? Они вдруг дополняют друг друга. И возникает целостное ощущение. И даже задумчивость образуется. Творческая, если б так лениво друг не стало. В общем, я понимаю: а ниче так!.. И возвращаюсь к семье, загадочно поблескивая глазами.
День спустя, где-то в районе Нессебра, в ресторанчике, тоже под супчик, заметив узо в меню, прошу стаканчик. Не выпивки ради. Исключительно ради науки: подтвердить или опровергнуть. Официантка кивает, уходит и вдруг возвращается, пусть притворно, но удрученная: нет узо. Возьмите мастику. Что взять? В моем понимании мастика - что-то типа замазки. Помните, у Носова, рассказ про замазку для окон? А тут выпить предлагают? Смеется:это то же самое. Вас, русских, любое слово веселит. А вот и не любое... Давайте вашу замазку, то есть мастику...жду, барабаня пальцами по столику. Не то, чтобы тороплюсь. Так, нетерпение в предвкушении.
Приносит стакан. Визуально - неотличимо. Та же мутная взвесь. Ледяная. Опрокидываю. И впрямь. Микстура и есть микстура. Только дешевле вдвое. А если нет разницы... На самом деле, есть. Узо - качественный - как и качественнаямикстура - напиток более благородный. И - при правильной подаче, со льдом - прекрасен с первыми блюдами или под некоторые фрукты. Так же как и арак или турецкое раки. А мастика - все же вариант эконом. И по цене, и по качеству.
Год, кажется, спустя, в Израиле, наутро после встречи Нового года с друзьями из Америки, вижу в магазине бутыль с надписью "узо". Приятель русский, потому тут же легко раскручиваю его на "взять напополам". Расписываю сомнительные прелести. Берем. И забываем на несколько дней. И вот, уже перед отлетом, на пути в аэропорт, куда нас везет микроавтобус, вдруг попадаем в жуткий, а по ихним меркам просто катастрофический ливень. Движение встало. И мы с ним. Стена воды. Видимость нулевая. Опаздываем. Нервничаем. жара, духота, влажность. Делать нечего. Вдруг вспоминаю про узо. В самолет-то с бутылкой не пустят. Не выкидывать же. Извлекаю. Открываем. Жены смотрят на нас с сомнением. Ну, без закуски и без стаканов выпивать нашего человека, в принципе, учить не надо. Но не анисовую же водку. Теплую. Почти подогретую. В предлагаемых условиях читай: вонючую и липкую. Пьем. Передергивает. Противно. Жены смотрят на нас с жалостью. Анекдот, тост не спасают. Не выбрасывать же. Пьем. Опять передергивает. Жены смотрят с отвращением. Аттракцион невиданной жадности не удался. Нас хватило на половину. Оставшееся вылили, отвернувшись, под пальму. Что характерно, вместе с последней каплей узо на землю пала последняя капля дождя и мир вокруг ожил. Автобус тронулся. Наверное, мы должны были принести эту жертву.
-Узо, говоришь? - произнес приятель, - ну-ну.
И добавил:
- Какая гадость..
А вы спрашивали, причем здесь авокадо?

Глава пятая. Бабушкина капустка.
ivakol1
Кто в студенчестве не ходил в походы? Лес рук.
Нищие духом! Мы были полу или почти нищи материально, но катались много и с удовольствием. В Крым автостопом. В Сочи на третьих полках плацкарта. В Питер на электричках на выходные. Пешком в Пензу. Есть такой город. Вольный ветер кружил наши головы и сносил башни. Рюкзак не разбирался. Проветривался. И просто обновлялось содержимое. Пополнялось звенящим. Пили, впрочем, ради ритуала. Дури хватало своей. С избытком. Могли гнать на экспорт.
Начиная с первого курса я заболел Карелией. Мотался туда летом и зимой. Дважды в год. Мне нравился тот снег. Он был белее нынешнего. И пиво под каждым кустом не продавали. И бутылки не валялись. Их сдавали. И лыжи скользили без скрежета. И старики еще не вымерли в деревнях. И не заменили их беспардонные дачники. И еще манили запахом тушенки с макаронами турбазы, не зарастали пешие и маркировались лыжные тропы, не остывали печи туристических приютов .. Две недели не мыться... Комарье.... Романтика...
Началось все случайно... Перед первым курсом геофака был еще предпервый... Подготовительные курсы. Не знаю, есть ли они теперь. В те, доегэшные времена, когда поступление в ВУЗ было делом устных экзаменов, все мы (да простят мое обобщение отдельные самородки) занимались с репетиторами из тех же вузов и на подготовительных курсах, потому что они давали шанс сдать вступительный экзамен аж весной, то есть до выпускных в школе. Такая вот инверсия. И я дважды в неделю честно, но без удовольствия, таскался к репетиторам по английскому и географии, и трижды в неделю – с радостью - на будущий родной факультет на курсы. Там и сложилась компания, которая стала судьбоносной для многих из нас. Кто нашел жену или мужа, кто будущего партнера по бизнесу, а кто и просто понял, что любой иной жизненный путь будет правильнее этого. И тоже не проиграл. Двадцать лет спустя, посреди съемок в познавательном телесериале, меня очень вежливо (а потому убедительно) пригласили пообщаться с большим продюсером. Я нехотя приехал на другой конец столицы, сел в переговорной комнате. Жду. Открывается дверь. Заходит парень. Ну, как парень? Ровесник недурной сохранности. С порога, отбрасывая челку: "Только не говори, что не узнал...". Упс! Что по-русски «опаньки»: узнаешь брата Колю? Узнаю. Вместе учились на тех курсах. Я поступил, он - нет. И результат?...Я веду программу, а он соруководит компанией, которая меня снимает. И рад, что не поступил. Могло б сложиться иначе, явно (в его случае) хуже...
В общем, дали курсы многое. Как минимум, компашку на первом, решающем курсе. И своего в доску профорга. И профсоюзные путевки. Но самое главное - компанию таких же психов. Мир был мы-центричен. Все вращалось вокруг нашей оси. Точнее, осей. Их много. И по орбите. Орбитам. Их – тоже тьма. Музыка, песни, стихи, походы, экспедиции, пьянки, девочки... Апофеоз космополитизма. Весь мир - родной дом. Не было станции московского метро, вблизи которой бы в приятельской квартире меня, ночью, пьяного, в случае необходимости, не уложили бы спать до утра. А уж если полупьяного, способного взять аккорд и запеть... Еще бы кормили и допаивали до нужного. Молодость, ты была? Да была, дурень... Та молодость, как и нынешний успех - уже понятие прошедшего времени. Сейчас так не завалишься.
Но пока... Третий курс. Сладкий. Уверенный. Решительный и победоносный. Во всех смыслах, кто понимает... Зима. Я собираюсь в Карелию. Билеты в плацкарт предательски закончились за пять человек до меня. Фигня. Давайте общий. Всех дел - ночь простоять, да утро продержаться. В хорошей компании. А там уже ждет в натопленной избушке Саня Мухин, надежный как автомат Калашникова: лучше компании не придумаешь. Он сдал сессию раньше и уже уехал. Через пару дней мы встретимся в деревне Тюппейга. Но послезавтра. А накануне - репетиция ансамбля. Настроения нет. Точнее не то настроение.
- Ну, что, состроим гитары или сразу за пивом?
Понятно. Работы не будет.
- Я че-т устал... - ноет басист и никто с ним не спорит. Человек устал - забъем на работу из солидарности.
Формула неуспеха: раздрай плюс праздношатание помноженный на демарш сдувшихся энтузиастов. От безденежья, непризнания, осени... Все. Стоп, машина.
Ну и фиг с вами.
Побрели с басистом Серегой и пианистом Славой домой. Три километра до дому. Грех не пропустить по пиву. Теплая выдалась зима: быстро выпили. И повторили... А пошли ко мне? Все равно вечер пропал.
- Нет, - говорит басист, - устал.
Если бы он пошел с нами - все сложилось бы иначе.
Идем вдвоем. Жил я тогда барски... Весь второй этаж дома в Коренево был в моем распоряжении. Бабушка жила внизу. Развалились на креслах. Открыли пива. Даже помню, какого. Очаковского. В черных жестянках. На дворе - середина девяностых.
- Не понимаю я, - твердил Слава, разливая по круглым бокальчикам, - какой кайф? Какой кайф ехать из зимы в зиму? На север.... Зимой надо в Африку ехать.
- Датышто?!- это слово такое, - какой там снег....
И пошли в ход фотки....
- Датышто?!Какие там лыжи....
И завертелась видеокассета.
- Датышто?! Какие песни...
Забренчала гитара.
- Датышто?! А карельский бальзам! Это ж такая вещь... У меня осталось с лета - пробуем?
Пиво было допито.
- Наливай
- Но это к водке... И его по ложечке добавлять…
- Наливай...
Домашний бар у меня - скромный по сегодняшним меркам - был уже тогда. Он состоял из нескольких бутылок недорогого красного и белого вина и бутылки водки "Распутин". Мало кто сейчас помнит рекламный ролик, в котором бородатый чувак на этикетке оживал и подмигивал...
Бальзам кончился быстро. Сначала чокнулись столовыми ложками - типа традиция такая. Потом по рюмке. И кончился. Водка оставалась. Да где это видано, чтоб водка оставалась? Разливай. Закуски, естественно, никакой. Мы ж пиво пить собирались...
В разгар разгара происходящего, то есть где-то на второй половине бутылки, заскрипели ступени, потянуло сквозняком и материализовалась бабушка. Она покачивалась. По крайней мере, нам так казалось. Но, судя по ужасу в глазах бабушки, плыли мы. Ужас выразился во взвизге, больше испуганном, чем возмущенном:
- Ну, вы совсем ошалели, что ль? Хоть капустой бы закусили...
Появилось ведерко с капустой. Свежепосоленной. Бабушка солила капусту, вероятно, лучшую на свете. Мелко рубила. Добавляла мелко же нарубленную морковь. Из расчета где-то на треть меньше. И засыпала мелкой солью. Обильно. И доливала воды. В этом рассоле держала денек под прессом. Получалось сочно. Есть надо было в течение дней двух. В банки закатывать бессмысленно. Вкус менялся. А свежей - закусь идеальная. Впрочем, искушены мы тогда были слабо. Капустка, конечно, сдержала накат опьянения, но ненадолго. Хотя мы и уговорили полведра. Нас, естественно, накрыло. Сегодняшние возможности формата 3D точнее всего передали бы наше состояние. Точнее, его внешние проявления. Нас перемещало по комнатам. Мы громко разговаривали. Открыли окно и плевались на дальность по снеговикам. О чем-то спорили. Решались на какие-то серьезные действия и останаливали друг друга. Пытались в гуманистическом порыве помочь хоть чем-нибудь бабушке, но не сумели спуститься по лестнице. Зато разбили банку с чем-то маринованным, стоявшую на ступеньках. Были обруганы дураками и загнаны веником обратно, на второй этаж. Потом кому-то звонили. Объяснялись в любви и умоляли понять. Пели «а капелла» шепотом. Смотрели по телеку фильм "Ширли-мырли" и на фразе "капустка хорошо, но в доме должны быть и мясные закуски" истерически ржали, катаясь по полу. Потом не помню. Потом я спал на диване. Потом меня разбудила бабушка словами: иди, звонят... Я пошел открывать дверь. Важно зашел кот. Я, обиженный, вернулся спать, попутно положив на рычаг валявшуюся телефонную трубку. Утро было страшным. День непростым. В доме должны быть мясные закуски...
К вечеру позвонил Слава. Он был, контрапунктом к моему состоянию, притворно бодр (я был слаб, и не притворно). Потому -громогласен. Трубка била мембраной прямо в ухо. Я, морщась, держал ее на отдалении, чтобы не оглохнуть.
-Ну, готовь стакан. Я купил билет.
Боооже...
- Какой билет, Слав?
- Как... Мы ж договорились.
Господи, о чем?!
- о чем?...
- Общий вагон. Москва -Петрозаводск. Вечер....
Загудел висок. Славин голос продолжал громыхать с нарастающей гордостью:
- Я даже лыжи достал.
Я подавил рвотный позыв. Противный привкус капусты...
- Что достал?
- Лыжи.
Вот тут я заорал.
- Какие, в жопу, лыжи?
Переговоры зашли в тупик. В смысле, кто- то из нас тупил. Добавляло дискомфорта. Славка старался напомнить.
- Я ж тебе звонил.. Ну, ты набрался вчера.
Смутно всплыла в памяти валявшаяся телефонная трубка. Я застонал.
Оказалось, вчера, где-то на исходе бутылки на него снизошло озарение. И он ясно увидел, зачем мы собираемся из зимы в зиму. И тоже возжелал. А я не верил. И он поспорил на стакан, что купит билет. И я принял пари и, получается, теперь проспорил... Кино раннего Кустурицы и пьесы Ионеско казались больше похожими на реальность, чем этот театр абсурда. Кто еще из нас набрался? И еще более странно, что мы таки уехали назавтра. Общим вагоном. И Слава был приподнят. Он ехал в новую жизнь... Воодушевленный... Свежевыбритый.... Жизнь встретила на перроне в Петрозаводске колючим снегом в лицо. Неблагодарная. Мы выбрались за город. Встали на лыжи. Шел Снег. И мы шли, поочередно тропя лыжню в сторону Кончозера. Сопки, сопки, сопки... Тайга. Маршрут, вроде, верный. Можно было сесть на автобус. Но ведь Слава приехал в новую жизнь... И мы пошли на лыжах. Кто же в новую жизнь едет с помощью двигателя внутреннего сгорания? Травили байки, пели песни.... И даже тот факт, что снега и деревьев становилось все больше, а искомая деревня все не появлялась, нас почему-то не парил. А зря.
Стемнело быстро. Как будто колпаком накрыло. Деревни все не было. Позвонить, как ни странно звучит сегодня, было некуда. До мобильной связи оставалось хоть и немного, но лет... Мы шли уже десять часов. Снег все валил. Лыжни за нами видно не было. Где-то за деревьями и снегом, в теплой избушке нас ждал Саня. И не один. И с ужином. И не в сухую. Но где - справа, слева, впереди, сзади - все это ждало нас? Вопрос. Вдруг прояснилось. Как будто снегопад выключили. Снег стал фиолетов. Лунный свет небесталанно упражнялся в импрессионизме. Причудливые тени ветвей всех ярусов карельской тайги рисовали на сугробах сложные мнемонические схемы. Было понятно, что мы заблудились. Понятно обоим. Я придумывал для Славы обоснование ночлега в лесу. Обоснование не придумывалось. Даже для себя. Палатки у нас не было. Морозец крепчал, как пиво, в которое тонкой струйкой подливают водку. В случае ночлега под утро нас ожидало градусов двадцать. Надо идти.
- Холодно, - ворчу.
- Сейчас бы того бальзама, - ворчит, - Что за дыра? Ни одного магазина…
Вдруг Слава замолк. Замер. Аккурат через нашу лыжню проходили следы. Крупные.
- Это что, волки? - двухметрового Славу заподозрить в испуге было сложно. Но у меня получилось.
- Не.. У волков меньше.
- Медведь? - легкость произнесения слова фальшивила.
- Вряд ли. Откуда тут медведь....
Тут бы мне замолчать.
- А вот россомаха... Эта может.
И какая нечистая начала ворочать моим языком?
- Если с детынышами, - я звучал убелительнее Дроздова, - вообще смерть...
И сам перешел на шепот. Луна высветила капельки пота у Славы на лбу. Я не останавливался.
- Знаешь, какая у нее лапа... Кааак даст. Был случай...
Я не успел договорить. Он внезапно сел в сугроб. Отцепил лыжи. Бросил в снег. Достал сигарету. Попытался прикурить. Скомкал. Отшвырнул. Стащил шапку. Дышал тяжело. Очки запотели. Голос подрагивал.
- Я к тебе зашел просто пива выпить.? Понимаешь?.. Пива...(непечатное, но вполне уместное слово) И где я теперь?.. Капустка.. (непечатное слово)
И зарыдал.
Не знаю, это ли помогло, но дальше все было быстро. Мы поблуждали еще час-два и вдруг, на звук моторов, выскочили на трассу, где вскоре нас подобрал трактор с дровами и довез прямо до поворота на Тюппейгу. В крайней избушке теплился свет. Перепуганный Саня Мухин уже не знал, что и думать. Он ждал меня еще утром. Ну, в крайнем случае, днем. Славкино появление для него вообще было сюрпризом. Пока я рассказывал о наших двухдневных приключениях, от капусты до сугроба, нас отпоили водкой с бальзамом, накормили ужином, с недожеванным куском которого Славка и уснул. Со странной полуулыбкой.
А Сашкина жена, Наталья, гладила ему спутанные волосы и повторяла по-матерински ласково:
- Да, Слав, да ты пьяница...
С тех пор прошло двадцать лет... На том месте под Петрозаводском стоит коттеджный поселок. С магазином, конечно... Заблудиться немыслимо. Слава давным-давно живет на юге Америки. Зовет в гости регулярно. Там тепло. На лыжи он с тех пор не вставал ни разу... Иногда приезжает в Россию. Летом. Мы обязательно ночь напролет, под односолодовый вискарь, ведем нормальные мужские разговоры: хвастаемся успехами, жалуемся на неудачи. И, хотя бы кратко, обязательно вспоминаем бабушкину капустку. Только добрым словом... Только добрым.

Глава четвертая. Фабада.
ivakol1
Весь перелет в голове крутились в сюрреалистичной попеременности три мотива с обрывками слов.
Раздражало страшно.
Недопетая песня, как неоконченная любовь: будет прорываться в сознание в самых неожиданных проявлениях и отнимать то сон, то аппетит, то вкус и желание к хорошим книгам и красивым женщинам... Что недопустимо. А вспомнить и допеть мысленно ни одну, ни другую, ни третью никак не получалось.

"Испания... Слышу рокот бискайских прибоев,
Вижу небо твое голубое...
Тра-та-та-та-тв-та-та-та-та..."

"Сердцу все в Испании мило...
Та-та-ти-та-та-ти-та..."

"Отчего ты, Испания, в небо глядела... Когда Гарсию Лорка вели на расстрел..."
Вот тут даже "тра-та-ти-та" не всплывает...

И ведь и мелодии помню, и тональности авторские, и авторов тем паче... А слова - как на экзамене: автоматически додумываю свои.
И всеспасительный интернет в самолете бессилен. Засим - четыре часа перелета до Барселоны проходят в страшных мучениях, осложняемых изысками самолетного питания и строжайшим запретом на "выпить" из дьютифришного пакета. Стюард, опытным взглядом оценив с ходу мою целеустремленность и изобретательность в этом вопросе, бдил неустанно. Сволочь. Обидно, что, пока он отвлекался на меня, остальные пассажиры запрет обходили безо всяких фигур высшего пилотажа. Сволочи.
И вот она, столица Каталонии; вот он, wifi; вот он, десятилетний "Torres", - прямо при выходе с паспортного контроля, прямо с дегустацией.
Продегустировал, скачал песенки, прослушал, вспомнил, полегчало. Можно начинать историю.
(Звучит легкая румба).
Кто был в Испании - все равно что не был в Испании. Что-нибудь новенькое для себя можно открыть и на три тыщи пятьсот пятый раз. Тем более, что регулярно выпивая (а не выпивать там как-то не получается), что-то новое открываешь неоднократно. В воздухе - никакой дидактики. Никто никого не поучает. Живи и дай жить другим... Если то, что ты делаешь, не мешает окружающим - делай, если ты с этим счастлив... Счастливый человек ретранслирует счастье. А это здесь любят…
Конечно, отправляясь впервые, мы с женой прочли о стране все, что можно. Хотелось впихнуть в случайно выцыганенные у жизни десять дней побольше.
Нет чтоб прилететь и парашютироваться прямо на пляж, и валяться до почернения, и пить до посинения. А потом эдаким лабрадоритом с фиолетовым оттенком вернуться домой. Неее... Мы так не умеем. Нам надо бегать по улицам, заглядывать везде, пробовать все... "Как отдохнули? Очень хорошо, только устали очень..." - это про нас.
А тут... - Испания.
В недобрый час в каком-то путеводителе, в разделе "национальная кухня" вычитал я слово "фабада". Зацепило. Ну, во-первых, всякие паэльи и гаспаччи давно понятны. Пробовали. А вот фабада... Что же это?
Щедрый на информацию путеводитель пишет про фасоль и кровяную колбасу.
Оооо, любите ли вы кровяную колбасу, как ее следует любить?
В моем детстве отец готовил ее только сам и только для себя. Если где-то она вдруг попадалась в продаже по недосмотру, он готов был стоять в километровой очереди. Бурые такие, длинные, подковообразные кишки нарезались кружочками, бросались на сковороду и превращались в фекального вида массу, которая с явным удовольствием, мгновенно вступавшим в кратковременный огневой контакт с элементарным эстетическим чувством, поглощалась с картошкой или макаронами. Мама запрещала мне не то что пробовать (правда, и не хотелось), но и присутствовать при готовке (тем более не хотелось: вонища стояла...). Но я ж прямою кишкой понимал, что раз готовы стоять в очереди и готовить в этом духане - не может быть невкусно. И распробовал ее уже в студенчестве.
Ну, вещь!... Вредная. А что не вредно? От жизни и то умирают...
Испания. Понятно, что дегустировать все подряд мы начали не приходя в сознание. Сразу. Калелья - маленький город на берегу, очень такой аутентичный. Чисто, аккуратно.... Тут же - гулять. Идиоты! Сиеста. Пик жары. Море. Регги. На берегу в теньке пекут сардинок в крупной соли. Вкусно...И тут же вино в пакетиках с трубочкой... И стоит дешевле пива. Прошли сто шагов. И еще вина... Пятьдесят. И еще.. Что Сеньор будет пить? А сеньора закусывать?
- Фабада.
-Фабада? No, сеньор, - и обаятельная улыбка. Ну, no так nо....
В дальнейшем мы слышали этот же ответ многократно. На всем каталонском побережье. Нет фабады. Всяких тапасов - завались. Тапасы - это всевозможные закуски. Кафешки - закусочные, а по-нашему,по-испански, тапасные - на каждом углу. Зашел, хрюкнул полстакана, закинул вслед перчик, брынзой фаршированный, или сухарик с ансоусом, или шпажку оливочек, хамоном переложенных, - и можно жить. Минут пятнадцать. До следующей тапасной. А там...
На обжаренный тост, натертый оливковым маслом и свежим помидором, кладется ломтик сыра или хамона. И снова полстакана риохи или вермута. Понятно, что до приличного обеда организм не дотягивал. Хроническая сытость на грани пережора. Да еще на жаре. Но, проходя мимо ресторанчиков, у каждого из которых, надо сказать, стоит пюпитр с меню, мы пробегались глазами в поисках загадочной фабады. Напрасно. Видишь суслика? Нет. И я нет. А он - есть. В путеводителе.
Может, подумали мы, это не каталонское блюдо? И впрямь, тут и без этого не проголодаешься: и мясо, и рыба, и гады морские. Чего тебе еще надобно, хороняка? Да нет, просто мы целеустремленные.
Следующим пунктом - Андалузия... Ну, малага же, малага... Ну, херес же... Помните "Москва- Петушки": "Вымя есть, а хересу нет. О-ч-чень интересно". Тут все наоборот. Хересу и малаги - море разливанное. Вымя при тутошних разносолах - моветон. Хватило бы здоровья благородными закусками отпотчеваться. Гуляем по прибрежным городам. Канкан. Жара, вино, тапасы... Фабада? Nо, сеньор....
И вдруг я замер на вдохе. Маэстро, урежьте марш! На противоположном конце маленькой площади, окаймленной несколькими ресторанчиками, на малиновом козырьке крыши золотисто колосилась надпись "Fabada". Ущипните меня. Солнце - штука опасная. Нет, и впрямь то самое слово. Более того^ жена видела то же самое. Два столь разных человека, пьющих столь разные напитки в неодинковом сочетании, не могут одинаково галлюционировать... Мы бросились внутрь. За лесом перевернутых стульев виднелся проблеск человеческой фигуры. Фигура трет полотенцем бокал. Звучит (в голове? Или и впрямь?) гитара фламенко. Сеньор, пардонамэ! Он, наверное, решил, что нам нужно политическое убежище. Я открыл меню и тут же на странице увидел слово и картинку. И на ней - кружочки колбасы, которую ни с чем не перепутаешь... (Вступает рожок. Одинокий. Ломкий)
Фабада? Улыбается. Знаем мы эти улыбки. И вдруг: си, сеньор! Аааааааааааа!!!!! Крещендо! Несите! Пауза. Nо, сеньор. - я был готов нокаутировать эту улыбку, - фабада будет вечером. Мы закрыты. Приходите вечером, сеньор...
Вечера мы с женой ждали в ритме между танго и болеро. В нем же вернулись в ресторан. Площадь бурлила. Она была заставлена столиками, за которыми армия голодных туристов перемалывала многовековую мощь андалузийской кухни. Играет гитара, стучат кастаньеты. Тихо поет хор жующих. Садимся. Беру меню. Вот она, страница... Вот фото. Вот слово. Да! Вскидываюсь: Милейший! (Вступают скрипки).
Подлетел официант. Средних лет, с бородой. Они там, кстати, все бородатые, как бойцы Че Гевары. Такой корпоративный стиль. Партизанский. Плюс фиолетовые жилеты и черные брюки, переднички, белоснежные полотенца на локтях.
Я откинулся правым плечом на спинку стула и с видом очень понимающего и требовательного клиента потребовал: Фабада, порфавор! И даже оглядел зал: все ли видели, как я это сказал? Знай наших: фабаде обучены. Сиживали... (Марш Черномора из оперы "Руслан и Людмила").
На бородатом лице официанта отразилось добродушное смущение. (Флажолет!)
- О, сеньор...(еще флажолет, но выше) Nо фабада!
Взрыв духовых. Громкий, атональный.
- Nо фабада?
Но пасаран! Барабанная дробь. Зовите хозяина! Скандалить изволим. Франко умер - распустились!
Из глубин ресторана с реактивной скоростью подлетел очередной барбудо. Этот был трагический тенор:
- Я главный. Что случилось, сеньор? (Кто вас обидел? Мы всех накажем!).
- Да вот, понимаете ли... В меню есть... Мы приходили.. Нам обещали... (Слезное негодование. Соло на треугольнике)
- Оооо, - заломаны руки, - nо фабада, сеньор, пардонамэ, перепардонамэ и еще раз, пожалуйста... (Арфа взрыднула)
- Но нам сказали,.. Мы через весь город... (жалкие трели панфлейты)
- Ктооо?- глаза домиком, басовое глиссандо через две октавы.
- Вот он. (Колокольчики звякнули, мерзко, ябиднически). Указываю на утреннего знакомца. Тенор чернеет. И превращается в Мефистофеля. Спецэффект: молния. Литавры: бац!
- Паскуааааале!!!- сотрясается небо Андалузии и падает пара слабозакрепленных звезд в средиземноморский горизонт.
Паскуале - в принципе, неотличимый - подлетает, как московский таксист: шустро, но не факт, что поедем. Недалеко и дорого. (Снова скрипки и виолончель: та-ра-ти-та...)
- Пааааскуалле! - вступают духовые. - Как ты мог обещать сеньору такое?
Даже я вздрагиваю от мысли, что ТАКОГО он мог мне обещать в стране, где даже полицейские на пляже напоминают не о кодексе, а о Содоме и Гоморре. Дирижер крестится. Оркестр соответствует.
- Яааааа?- фальцет. - А что я?
Всплеск руками, падает полотенце. Подхватывается на лету. И им же себя по мордасам: ах,как я мог? Ах, как я мог?
- Ах,как он мог, - вступает хор.
- Пошел! - рявкнул главный. И огляделся: видали, как я его? Вот вы у меня все где, мазурики! Паскуале, волшебным пенделем гонимый, испаряется. А главный сделал трагически-сочувственное лицо оперного тенора, но в исполнении пародиста. И почти запел доверительным, наполненным скорбью от бессилия выполнить мое желание, шепотом (тихо-тихо зажурчали струнные в духе "о соле мио").
- Ооо, сеньор..., - он синхронно сложил домиком ладони и брови. - Фабада - сложное блюдо, - умудренно почесал бороду. - Блюдо зимнее, - таинственно поблестел глазами, - оно готовится когда холодно, а в горах, на перевалах, ложится снег...
На моих глазах явно рождалась новая легенда. Вновь запахло танго...
- Короче: фабада есть или фабады нет? - бухнули ударные.
- Nо, - трагически выдохнул тромбон.
Nо,nо,nо,сеньор, nо, nо, nо, - вступает хор улыбающихся официантов. Оркестр извивается...
- Адьес!.. (Кода).
Расстроенные, даже злые, плетемся домой, как спасшиеся бойцы "Голубой дивизии" из-под Ленинграда. Полный реванш. На чужом поле. (Тихая мелодия типа "Вы жертвою пали в борьбе роковой...")
По пути заходим в супермеркадо. Вечер. Пусто.
- Есть у вас кровяная колбаса? Негро по-вашему... Для фабады...- спрашиваем у смуглого продавца (звучит раздолбанная семиструнка, восьмерочка)
- А ла фабада? Сиииии...(лопнула струна - пронзительная нота). Движением фокусника откуда-то из воздуха достает вакуумную упаковку. На ней так и написано a la fabada. Внутри кровяная колбаса, иберийская колбаса и астурийское сало. Продавец провожает нас такой улыбкой, как будто он наконец пристроил залежалый с прошлого века товар. Нет, все сроки вполне себе... Купили мы фасоли - с этим, благо, несложно. И вечерком, в апартаментах (как это у Райкина: хочешь супчик? вари супчик...) сбацали точно по рецепту. И откушали под херес. И было нам хорошо.
Пусть, говорю жене, и самопал, но из фирменных ингредиентов. В конце концов, ездим же на "Рено" отечественной сборки... Звучит что-то смутно патриотическое.
Прошел год. Пролетел. И вновь десять дней. Без детей... И вновь Испания.. И всего три дня в Мадриде, которых катастрофически мало... Ну кто идет в музей Прада на три часа? Верные однако ж себе, мы все вкусные заведения, описанные в интернете, постарались обойти.
Пивная с неслабым выбором, пусть бутылочного, пива местного производства неподалеку от банка Испании.
Стоячая креветочная в переулочках рядом с Пуэрта дель Соль.
Рынок, превращающийся к вечеру в гигантский закусочно-выпивательный центр. Оттуда можно не уйти.
Гуманизм не позволяет рекомендовать что-либо - отключаем гуманизм.
Оливы фаршируют, чем Бог послал. А Он тут щедрый. Расточительный даже.
Вот чем вы предложите оливы фаршировать? Ну, давайте? Смелее... Анчоус, лимон, креветка - отметаем сразу. Примитивно как-то. Итак, не по алфавиту: сыром, перцем, хамоном, лучком обычным, печеным или маринованным, осьминогом, мидиями, устицами, бекончиком и мяском на гриле, огурчиком (и маринованным тоже); тунцом, треской, семгой, форелью считаем за один - рыба; с лягушачьей лапкой, с икрой, с каперсами, с авокадо, с попугайским крылышком... - шутка, но не факт, что я увидел все...
Одно заведение из списка - кафе Хион - оказалось совсем рядом с нашими апартаментами. Рекомендую, кстати. Напротив национальной библиотеки, не доходя до памятника Колумбу, напротив которого спрятался музей восковых фигур. Туда мы и отправились обедать в первый же день... И вдруг в меню черным по белому... Ну, люди мы опытные, понимаем, что бывает всяко... Так, вскользь, официанту: фабада?.. Си, сеньор. Че, правда? Си, сеньор. Давайте. Еще что- нибудь? Да.. И еще кучу всякого. Голодные. Ждем. (Играет турецкий марш)
Минут через двадцать приходит и приносит кастрюльку. Такую... обычную. Половничек. Уточняет: Фабада? Да уже, так растак!.. Лицо официанта выражает: Ну, ладно - вам жить... И эдак, по-домашнему, без фанаберий, бряк на тарелку. Крупная белая фасоль вперемешку с мелкой белой, кусочки астурийского сала, иберийской колбасы и... Чуть-чуть кровяной колбасы. (Звуковой вал. Апофеоз) Ну, пробуем. Да, вкусно. Но...
Смотрю на жену. Вижу во взгляде ироничное превосходство. И понимаю, что думаем мы об одном и том же: наша - лучше. Черт его знает, почему... Но лучше.
Вероятно, она и впрямь должна быть простой. Никаких изысков тебе. А мы, представляя ее по-своему, сделали не другое блюдо, нет... Все схоже. Но из простенькой гармонии, не меняя ее, а лишь добавив неких мелизмов, получили более совершенное, вкусное, хоть и очень вредное для здоровья, блюдо.
Ла куэнта, порфавор! (Умиротворяющий блюз)
Все вкусно, но дома лучше. Фабада уж точно. И, в доказательство, на следующий день жена сделала у нас в апартаментах фабаду из прикупленных в супермаркете продуктов. Пальчики оближешь, если не лопнешь.
Мораль: если оригинал никто не пробовал, подделка перестает быть таковой. Тем более что она и впрямь может оказаться лучше. Было бы, знаете, желание.. (мягкая сальса. Поет Стинг. Слова неважны)

Глава третья
ivakol1
Знаете анекдот про кота? Ну, которого кастрировали и он стал методистом? Я двадцать лет над ним смеялся. Двадцать лет данное слово вызывало глухое раздражение... И уж тем более - люди, им обозначаемые. В большинстве своем - тетки или тетечки со сверлящим неуютным взглядом, поджатыми губами и острыми локтями, готовыми толкаться за куцее место под осенним солнцем. Ибо методическая работа для большинства из них и впрямь, увы, глубокая осень. В школе учительствовать устала, энергетика не та, больше ничего не умеешь, высоко в начальство не выбилась, остается двигаться, как говаривал герой фильма "Москва слезам не верит" по профсоюзной линии, в нашей отрасли означает - по методической. И дотянуть на остатках горючего на тихом бреющем до аэродрома под названием "пенсия", уча учить учителей. Отчитываясь о проведенном, заслушанном, внедренном, апробированном, организованном... Некогда талантливый учитель, не учащий детей, превращается в мелкого чиновника. Недоначальника и переподчиненного. И бросить бы эту бодягу и вернуться к детям - они простят. Но человек уже перекроен изнутри. Он отравлен внутренними интригами, развращен мелкими подношениями, затюкан начальством. Да и уроки отвык давать. Тем более - дарить. И даже если он возвращается в школу - не в каждом случае, конечно, любое правило зиждется на исключениях - то несет он с собой уже не разумное, доброе, а навыки мелочной борьбы с коллегами, серпентарную привычку к негативному оцениванию и злющую обиду на несправедливое устройство жизни. К чему я это все, спросите вы. К тому, что когда я сам вдруг обнаружил себя в должности методиста, обложенного планами, отчетами и прочим, я ужаснулся. И начал судорожно, инстинктивно спасая душу, делиться с коллегами методическими идеями. Они их принимали. И даже небезуспешно реализовывали. И вот, однажды весной, в час небывало желанного момента окончания рабочего дня одна из коллег... Вот тоже, в родном богатом языке слово "коллега" употребляется бесполо. А в не в пример менее богатом языке - словацком - имеется на этот случай красивое обозначение "коллегиня"... Так вот одна коллегиня, талантливая как Тарапунька, харизматичная как Штепсель, работоспособная как кенийский невольник, но мучимая, прямо съедаемая изнутри комплексом недооцененности как-то спросила: а вам не жалко вот так, за "просто спасибо", отдавать свои идеи другим? Я углубился в ответ. К моим многочисленным недостаткам относится привычка отвечать на простые вопросы обстоятельно. Мне простой вопрос задали, риторический, из вежливости, хотели приятно сделать, а я - шандарах лекцию о смысле бытия. Которая тщательно спрятала в себе мысль, собственно, которой можно было и ограничиться. Внимание, мысль: ключевым признаком мастерства является не только качество предъявляемой работы и изящность ее исполнения, но и щедрость, с которой вы делитесь с миром этим мастерством. Хорошо, черт возьми, сказал! Но длинно. Если проще: ну, придумал ты штуку. Удачную, да гениальную даже. Молодец. Дальше что? ну, продай, коли талант к этому есть. Но сразу. Держать ее в столе в надежде, что кто-то отдаст за нее миллион? Так и миллиона не будет, и люди ей не воспользуются, и умрет она в ящике стола без воздуха, устареет через недолго. Отдай ее, не мелочись, ты себе еще придумаешь... Дряхлость начинается с дрожания над старым барахлом. И интеллектуальным тоже. Поделись. И освободится место в багаже для чего-то нового. А то вдруг самая гениальная идея придет, а места для нее не окажется?
Итак. Уже упомянутая Словакия. Центр Европы, как тут думают. И пусть согласны не все, но, собственно, словакам наплевать, что думают другие... И сильны они этой незлой, подкупающей самодостаточностью. Лето. Зелень. Горы. Озеро. Пляж. Кабак. Какой пляж без кабака? В нем, как и положено, разливают. Ну, окромя пива и прочего, еще и кофе. По словацки "кава". И в меню, крупно и подробно расписанном мелом на доске над барной стойкой, числятся в основном составе сборной: кава американска. Все понятно. не задерживаемся, идем дальше. Кава турецка. Это когда мелко молотый кофе заливают кипятком и получается такая бурда кофейная. Бррр. Далее кава эспрессо. Тоже ясно. Кава француска. Это типа капучино. Вообще -то капучино это, скорее, кава итальянска. Ан нет, такая тоже есть. Это эспрессо, но с лимоном. А еще есть кава шпаниэльска. К собакам отношения не имеющая. Это по испански. С перчиком. На любителя. Простор для изобретательства африканского происхождения чудный напиток дает почти бесконечный. В Стамбуле вам подадут его с холодной водой. В Лондоне со сливками. В Норвегии или Финляндии крепкий и непременно черный. Во Франции - в самых разных вариантах. У нас дома, вечером, после ужина, вам подадут черный свежемолотый кенийский или колумбийский кофе, сваренный в турке ( или джезве?), с легкой нежной пенкой, с корицей и лимоном (или сливками) и к нему обязательно рюмочку чудесного чешского "Фернета".Чехи слизали у итальянцев рецепт черного травяного бальзама. У них он называется "Шток". И попутно накреативили еще два побочных ответвления: лимонный и апельсиновый ликеры. Апельсиновый, на мой вкус, жуткое липкое пойло. А вот «Фернет цитрон» - удивительная штука. Хотя тоже липкая. Где-то отдаленно на него был похож популярный в 90е ликер производства московского завода "Кристалл" под названием "Кофе с лимоном". Один приятель спаивал им девочек. Девочкам нравилось. И они спаивались. Почему-то чешские «фернеты» у нас не продают. Жаль. Этот недостаток мы исстари компенсируем коньяком. В советское время приторным "Вана Таллин". В 90е еще пахучим "Амаретто". Можно, в принципе, любым ликером. Для тех, кто понимает. А для тех, кто не просто понимает, а понимает правильно - только фернет цитрон чешского производства. В зависимости от настроения. Можно хлопнуть рюмку и запить кофе. Тогда вкус контрастный. Или смешать. Тогда вкус сбалансированный. И, в обоих случаях, красивое, долгое послевкусие. Сладко-пряное, чуть обжигающее. И не опьяняет. Просто хорошо.
Так вот, Словакия, лето, горы... Пропускаем лишнее. ... Кабак. Подхожу к барной стойке и прошу каву эспрессо и трохи (немного, т.е. рюмку) «Фернета цитрон» до кавы (в кофе). Бармен(если к нему применимо подобное слово - такой толстый деревенский трактирщик) удивляется. Нацеживает кофе. Наливает рюмку. До кавы, - повторяю. И жестом показываю. Он удивляется: пречо? (зачем?). Хутно (вкусно), - говорю. Вы откуда? - спрашивает озадаченно. Из России, - говорю, - наливай. Он выполняет и с удивлением следит, как я, поблагодарив, возвращаюсь за столик к ноутбуку творить очередную нетленку. В Словакии я много лет работал. В большом детском лагере. Сочинял всякие движухи. И лучше всего мне творилось в какой-нибудь кафешке на берегу озера Почувадло под кружку пива с жареным в панировке овечьим сыром или под чашку кофе с фернетом или без. Итак, я вкушаю дымящийся напиток. Бармен наблюдает. Потом наливает себе кофе, добавляет «фернета». Вкусовое открытие отражается на крестьянском лице. Находит меня глазами и одобрительно кивает. Оценил. На следующий день, в старательно написанном мелом меню, вижу свежую строку: кава по руски. Как вы думаете, что под ним понималось?
Когда я рассказывал эту историю, мне частенько говорили те же слова, что и школьная коллегиня: не жалко, мол, идеи? Мог бы заработать, продав какому-нибудь ресторатору.
Нет.
Во-первых, ну чего в этом особенного? А людям приятно!
Во-вторых, я еще себе придумаю
В третьих, байка дороже. Деньги пропьются, а байка - нет. Как и мастерство. Ваше здоровье!