?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
Глава первая. набросок к некоему подобию книжки про вкусные вещи. еще может редактироваться...
ivakol1
Дом замирал.
Даже собака Динка,дворняжьей неистребимой породы существо, бессмысленное и беспощадное к окружающим в своей крикливости, громкость которой загадочно усиливалась (вероятно, путем вращения обрубка хвоста), затихала и лишь изредка брюзгливо повизгивала за домом.
Даже ветер, несмотря на положенное по всем климатологическим канонам осеннее усиление западного переноса, вдруг переставал наваливать омерзительные кучевые взвеси, из которых сочилась гадливенькая атлантическая морось.
Стихало все, что могло стихнуть. Оно впитывало распространявшийся по дому и окрестностям со скоростью спецэффектного волшебного тумана из голливудского кино, до прихода которого на экраны оставалось еше лет двадцать, дух. Не аромат, нет. Не запах. Дух. Ни с чем не спутываемый, как дух ладана в церкви. Образ неслучаен. Свершалось таинство. Дед готовил борщ.
Позже именно его, дедов борщ, наряду со многими блюдами той, дедовой, кухни, вывезенной им из малороссии, пронесенной потом в планшете замначалька штаба артполка через Волховский фронт аж до Восточной Пруссии, до самого Кенигсберга, а уж потом реимпортированной в Подмосковье, мама заклеймит как виновника моей слабой печени. Ничем более сильным я ее, в силу возраста, тогда еще посадить не мог. Это будет потом. А пока...
Огромная (не помню какого цвета, не не первой пробы и, тем более, свежести) кастрюля ставилась на горелку. Вода из колодца заполняла ее безропотно и замирала в ожидании закипания. Безропотно потому что неизбежно, а закипание обещало краткий миг охлаждения в момент, когда солидный (дед был полковником в отставке - мясо могли себе позволить!) кусок свинины или говядины (а вот выбор был не всегда, но свинина предпочиталась) на кости опускался (не бросался - ни капли врагу!) в закипевшую воду и тут же засыпался солью... Обильно. Чтобы обожженым бокам было больнее? Вряд ли. Дед, несмотря на пройденную войну, недолгую службу до войны в, зловещей славой покрытом, нквд, непростую историю своего ухода в армию в конце тридцатых и прочее, прочее, был человеком незлым. Даже, скорее всего, добрым. Внуков любил, баловал, хотя мог и двинуть подзатыльник. Но опять же, любя... И мясо варилось. Долго. Медленно превращая воду в идеальный, может быть даже эталонный бульон. Дальше дед шел в огород. Он выдирал за ветвистую ботву из грядки крупную, с мою - тогдашнюю - руку морковь и размаху ударял о ствол яблони. Их, тогда еще не вырубленных - стояло на участке семь штук. Отряхнув землю таким почти первобытным способом, он нещадно отдирал ботву и тщательно мыл морковины в бочке с дождевой водой. После чего вручал одну мне, а остальное бросал в таз. Примерно та же операция производилась со свеклой на соседней грядке. Это было похоже на геноцид овощей. Под корень, безжалостный, как любой другой геноцид. Чтоб никому! Артиллеристская привычка: после нашей работы все чисто. Бог войны!
Свеклу и морковь дед нарубал неимоверных размеров ножом большими кусками и посредством старой немецкой терки обрашал в сплошную буро-оранжевую массу, которую, контролируя внимательным взглядом старшего смены по адовым котлам, чтобы ни одна грешная ли, безгрешная (к нам просто так не попадают! Попал - значит, виноват!) единица морковно-свекольной смеси не избежала места назначения, медленно вываливал на раскаленную, закопченную до музейности, тщательно вымазанную маслом и салом сковороду.... И возникало шкворчание. Не шипение, нет. Не шипение, а именно шкворчание, в самую гущу которого выжималась целая головка чеснока, не по зубчикам - что за полумеры? И поднимался чад, в котором и ковался истинный вкус настоящего борща, который был суть не первое даже блюдо, а три в одном. И обязательно с хлебом. Черным. Кирпичиком. Нарезанным большими кусками. Это потом появятся Столичный, Щелковский, Бородинский... А тогда в магазин завозили только такой. И было, черт возьми, вкусно! Его можно было наламывать кусочками и макать в борщ... Слюни текут даже сейчас, капая на текст.
А картошечка нарезалась по чуть чуть, кубичками размером с кубари с петлиц среднего командного состава начального этапа Великой Отечественной. И ждала своего часа. А на отдельной сковородочке доходил в масле лук, нашинкованный пока вода закипала. И лук как из бомболюка при ковровой бомбардировке, вываливался на сковороду к свекле и моркови, уже неизлечимо зараженным чесноком. И перемешивалось с хлюпаньем. И выдыхало хрипло, когда придавливалось ложкой сверху, и булькало это все в добавляемом по капельке масле. И была битва... И добавлялся перец. Горошком. Залпом. В зажарку. И брызгалось отчаянно, но тут же бдительно закрывалось крышкой: не уйдешь, фашистская сволочь, из котла! И дышать становилась невозможно. Иприт и зарин - детский лепет! Зажарка сдавалась, бронзовела. И вот тогда ее заливали томатной пастой. И истекавшая кровью зажарка, готовая уже на все ради милости победителя, покорно отправлялась в бульон. и происходило превращение доселе бесцветного варева в почти уже блюдо. Оставалось немного. Ссыпалась картошка, перемешивалось. Мясо извлекалось и нарезалось кусочками и снова отправлялось в кастрюлю, на второй срок. Чтоб наверняка. Довершал процесс лавровый лист, как опад с венка победителя, бросавшийся сверху в водоворот кипящей массы. Небрежно. Дело уже сделано. И потомить... Полчасика... До готовности. И борща, и едоков.
И борщ подавался к столу, покрытому вечной толстой клеенкой. В кастрюле, хотя была супница. Немецкая. Фарфор. Трофей. Но в кастрюле - не баре...
И зелень. Лучок, петрушечка, укропчик. Три в одном. Классика. Мелко порубленная. До сих пор не воспринимаю другие добавки. Будь оно хоть сто раз вкусно, а тем более полезно! Нет, и все.
Сметана! Да! Да будут гореть в аду оскверняющие борщ майонезом. Пусть и на перепелиных, прости господи, яйцах! Только сметана. И только высокого процента жирности.
И холодечик в белых судках, и колбаска, и огурчики из кадки, соленые до выпуклой самоуправляемой хрусткости, и язычок отварной, и снова сало тонкой длинно й стружкой, ледяное... И - царица стола - горчица. И "Столичная", с винтом.
И дед с артиллерийской опять же точностью и кацапской прижимистостью (лучше по чуть чуть, но много и часто) разливал по рюмкам - пардон, стопкам - аккурат по двадцать грамм. И чуть поворачивал бутылку, отнимая от последней стопки. Чтоб ни капли не вытекло мимо. И заворачивал пробкой до треска. И ставил на стол. И брал стопку большим и указательным пальцами.И поднимал ее, запотевшую, торжественно, как знамя победы над рейхстагом. И обводил блестящим взглядом всех за столом: Ну, давайте!
Жаль. Когда я с мог заценить это сочетание, дед уже не готовил. Бабушка, после ухода конкурента на кухне, варила свой борщ. Он был иным. Моя другая бабушка тоже. И мама... И вообще. Все варили другой борщ. Хотя из тех же ингредиентов. И даже - времена менялись, росло благосостояние - даже из лучших. Хотя тщательно соблюдая рецепт.
И Динка, глупая, вечно гавкающая по делу и без дела псина, не зря вертела обрубком хвоста: она знала вкус костей с того борща и была готова унижаться ради них. До самой своей собачьей, как ни грустно, смерти.
И я ее не осуждаю...